Путь

      Когда самолет набрал высоту, и теплый, дружелюбный Сеул остался далеко позади, ее наконец перестало трясти.       Голубая, нежная кожа кресел еще хранила следы от судорожно стиснутых пальцев. Это не от страха, нет. Нервы… Глаза щипало и жгло. От многочасового недосыпа ли, или от слез — нельзя признаваться, что плакала! Впрочем… ее, наверное, даже на Луне слышали. Горло все еще саднит.       Вчерашний день прошел, как в тумане, и этот не лучше. Или уже прошло больше двух дней? Это важно! Надо понять… Нельзя опоздать!..       — Юля, какое сегодня число? — спросила хрипло. Помощница, глянув сочувственно:       — Второе. Понедельник.       Понедельник.       …Его не стало в субботу.       Ей сообщили об этом вчера.       Прощание состоится завтра.        Она успевает.       — Подай мне мой ноут, — да что ж такое с голосом. Словно чужой. Словно кто-то другой говорит ее связками, кто-то, чей разум спокоен, и кому плевать. Может, она умерла тогда, на площадке, под настороженно-сочувствующими, жадно-голодными, равнодушно-ленивыми взглядами? Умерла, когда Юля, верная Юля, только она, осмелилась сказать, что Андрея больше нет.       — Может, лучше поспите, пока летим? — храбрая Юля, кто еще, кроме нее, может спорить, указывать? Но все же протягивает сумку.       — Я… я хочу на него посмотреть.       Жалобно. Жалко. В кого ты превратилась за эти сутки? В кого ты превратилась за эти два года?..       Все те долгие часы, пока шасси не коснулось поверхности земли на территории России, она под неодобрительные взгляды помощницы снова и снова просматривала видео. Его смех, его взгляд. В наушниках — его голос. Как легко можно представить, что новостные ленты, жадно обсасывающие известие о его смерти — глупый фейк. Легко можно представить, и она это уже сделала. И этот безумный, в том числе и по стоимости, перелет был совершен лишь ради того, чтобы разрушить слишком уж прочную иллюзию.       И плевать на неустойку. Плевать на график. Ей нужно было на него посмотреть. Проводить. Поверить.       Наглухо тонированный «Мерседес» мчится по серым улицам, и только сейчас возникает чувство, что все это — правда. Город плачет о нем. Наверное, это игра воображения, но на контрасте, серое тяжелое небо давит, прижимает к черному асфальту, и становится невыносимо одиноко. Сильнее, чем тогда, когда они оба были на противоположных сторонах света.       В зале, где проходит церемония, душно и шумно. Подойти ближе — страшно. Не потому, что ее здесь не ждали, нет, на косые взгляды ей давно плевать. Страшно увидеть его неподвижное пустое лицо, оставленное, как забытый на стуле пиджак. Но она же ради этого и проделала этот путь, разве нет?       Нетвердые шаги. Поднять глаза. Чего уж теперь бояться?       — Прощай… — и куда-то делись все слезы. На душе стало пусто и легко. — Мы еще увидимся, правда?..       Конец одного пути — это начало другого.       Он всегда в это верил.