Те, кто наследует землю

Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла Гнус не шибко разбирался в математике. Да и читал прямо скажем неважно, по слогам. Но в одном он был уверен точно: вовсе не люди выживут на обломках цивилизации. Не они. Нет. Наследуют землю вороватые, наглые твари в полосатой шкуре. Еноты. Гребаные, отбитые на всю голову еноты. Иногда Гнус удивлялся, что свет вроде бы кончился, но все идет обычно, своим чередом. Он, как и раньше ездил в Город. Правда не на машине, потому как бензин ценился на вес золота, а на старом, проржавевшем велосипеде. Велосипед немилосердно скрипел, и грозил развалится, но пока держался. Гнус старался не думать, что станет делать, если его железному коню придет конец. «Многие знания — многие печали», — любила говаривать его матушка, и он старательно гнал от себя все дурные мысли. Получалось правда, не очень хорошо и поводов для дурных мыслей со временем становилось все больше. Например, Гнусу совершенно не нравилась огромная красная блямба на щеке у Мастера-Мясника. С каждым визитом блямба становилась все больше и больше, расползалась в стороны и тянула неровные, ветвистые щупальца к поросшим густым волосом ушам Мастера. В последний приезд, он выглядел и вовсе не важно — всю левую щеку закрывала толстая марлевая повязка, пропитанная сукровицей и гноем. Гнусу даже показалось, что Мастер насквозь пропах смертью — гниющим мясом, скисшей на жаре кровью и дегтем — но он предусмотрительно промолчал. Мясник забирал у Гнуса шкурки, тушки зверей и птиц. Взамен парень получал продукты — в основном крупы или консервы — иногда одежду или нужные в хозяйстве мелочи, вроде спичек, туалетной бумаги и мыла. Гнус не артачился — брал все, что давали. Лежащий под прилавком Мастера обрез, весьма способствовал разумности и сговорчивости. Только кто будет стоять за прилавком в следующий раз, Гнус не знал, и эта неопределенность его тревожила. Наверное, он слишком пристально разглядывал Мастера-Мясника, потому что тот сказал: — Тебя что-то волнует, парень? Хочешь спросить? Гнус тут же смешался и покраснел. — Нет, нет, что вы… Просто задумался. Я не хотел… не смотрел… — Ну, ну, — кивнул головой Мастер, — а то спрашивай. Я отвечу. Но Гнус только покачал головой. Многие знания, многие печали, точно. *** Не нравились Гнусу и пустые пыльные улицы города. Их давно никто не убирал и горький ветер швырял в стены домов мусор и колючие шары перекати-поля. Шары летели дальше, легкие, влекомые потоками воздуха, а мусор так и оставался лежать большими, неопрятными кучами, серыми от пыли. Они напоминали Гнусу маленьких слонят, пришедших просить людей о помощи, да так и подохших без нее. Людей на улицах почти не было и это тоже вселяло в душу Гнуса страх и смятение. Горожане предпочитали сидеть по домам, до тех пор, пока не спадет изнуряющая, сводящая с ума жара и раскаленный шар солнца не свалится за горизонт. Впрочем, если большинство выглядели так же, как мастер мясник, может, оно и к лучшему — сидеть дома. Радиация, и все такое. Но больше всего Гнус бесился из-за енотов. По непонятной прихоти Господа, почти сразу после Большого Бума, в округе передохли все кошки, свиньи и лошади. Коровы продержались чуть дольше, но не на много. Пришел конец белкам, кротам и медведям. Исчезли крапивники и ласточки. Но еноты… Еноты продолжали жить, как ни в чем не бывало. Плодились и размножались. И, похоже, собирались наследовать Землю. *** Гнус пользовался ловушками от ALEKO — брал их ещё по пятнадцать монет за пару в далекие, доконцасветные времена. Теперь завод, что их выпускал, превратился в кучу радиоактивного песка и Гнус радовался, что закупился ловушками впрок. Принцип ловушки был прост. В полую трубку Гнус закладывал приманку — в дело шло все: куриные потроха, рыбьи головы, яблоки и даже хлебные корки. Стоило любопытной погани засунуть туда лапу, как срабатывала винтовая пружина. Хрясть! Крепкая металлическая защелка ловила подлеца и удерживала на месте до тех пор, пока Гнус не являлся проверить капканы. Вот как сегодня. Ловушки Гнус осматривал по утрам. Выходил из дома рано, едва начинало светать. Ему нравилась тишина леса, рваные клочья стелящегося по земле тумана, приятная прохлада, отдающая мхом и сыростью. Вначале он спускался к ручью. Там везло редко, но Гнус с завидным упорством продолжал расставлять капканы вдоль протоптанных енотами троп. «Никогда не теряй надежды», — так говорил ему отец. Точно! Он повторил это по меньшей мере пару десятков раз пока шел до поляны. Это успокаивало. Помогало не раскиснуть. Забыть, что он один в этом лесу. В этом сошедшем с ума мире. *** Пару дней назад он приметил, что у старых, заброшенных лисьих нор появились хозяева. Кто-то занял и скрытый кустами выворотень под корнями сосны с расщепленной верхушкой. И Гнус голову был готов дать на отсечение, что это еноты. Однако, это стоило проверить. Сперва Гнус разбросал на поляне яблочную кожуру и протухшую рыбу, которую нашел на берегу ручья. Когда он вернулся туда следующим днем — еноты сожрали все. Ха! Этого и следовало ожидать. Вечером он поставил капканы. — Не верь енотам, — говорил ему отец. — Более хитрых и пакостных тварей нет на всем белом свете. Они смотрят на тебя умильными глазками, выпрашивают угощение, а потом приходят и разносят весь дом. Помни сын, енот беспринципен. Енот беспощаден. Енот злопамятен. Если енот решил поиметь тебя — это лишь вопрос времени. Но Гнус был глуп. А потом стало слишком поздно. *** — Давай-ка, посмотрим, кто попал сегодня в наши сети… Ага! Невинные крошки-енотики. Один, два, три… А еще в кустах. И там возле дерева. Семь! Ей богу, семь! Гнус ходил от ловушки к ловушке и разговаривал сам с собой. Больше в лесу разговаривать ему было не с кем. Не с енотами же. Хотя почему нет? Его все равно никто не слышал. — Попался, тварь? — спросил Гнус, наклоняясь над первым капканом. Енот заморгал полными слез глазами и жалостно протянул к нему руку, словно моля отпустить. Вся его поза выражала величайшую степень смирения и покорности судьбе. — Меня не проведешь. Больше не проведешь, слышишь? Зверь опустил голову — будто и правда понимал. Но Гнус знал, что все это ложь и притворство, таких актеров надо еще поискать! Ногой в тяжелом, высоком ботинке он наступил еноту на горло. Тот попытался вывернуться, оттолкнуть подошву черной, похожей на человеческую руку, лапой. На острой морде застыло выражение ужаса и отчаяния. В предчувствии конца он заскулил тоненьким, срывающимся от страха голосом. Этим можно было пронять кого угодно, но только не Гнуса. Нет и нет. Он перенес вес тела на правую ногу, чувствуя покорную податливость распластанного по траве тела. Хрустнуло. Енот тяжело дернулся, засучил задними лапами, взрывая дерн, и обмяк. Гнус надавил на шею еще раз, для верности. Зверь не шевелился — лежал серой неопрятной кучей, выпучив глаза и вывалив длинный розовый язык. Гнус пнул мягкую, безжизненную тушку и отправился дальше. Работа сама себя не сделает. Они подыхали по-разному. Кто-то молил о пощаде, умильно глядя в холодные, серые глаза своего мучителя. Кто-то лежал не шевелясь —прикидывался мертвым. А один, крупный вонючий самец, с разорванным ухом, набросился на него, стараясь прокусить ботинок. Гнус не щадил никого. Наступал на горло. Давил. И шел к следующей ловушке. Последним, седьмым по счету, оказался детеныш. Не енот, так … енотишка. Его правая передняя лапа угодила в капкан почти по плечо. Он уже оставил попытки вырваться и лежал на траве обессиленный и смирный. По разрисованной черными полосами мордашке текли слезы. Когда Гнус склонился над ним, зверек всхлипнул и тихонько застонал. — Ну, нет, малыш. Меня таким не проймешь, — усмехнулся Гнус, и щелкнул енота по мокрому носу. — Подохнешь, так же как остальные. Размер не имеет значения. — Шр-р-рш-ш, шр-р-рш-ш, — послышалось за его спиной. Гнус обернулся. Из кустов, таща толстое брюхо по выцветшей траве, к нему ползла темно-серая енотиха. Она стелилась тихонько повизгивая, извиваясь всем немалым телом, припадая к земле униженно и подобострастно. Ее желтые зубы щелкали, роняя на землю хлопья розоватой слюны. Гнус не двигался. Ждал, что будет дальше. Енотиха доползла до него и обняв ботинок, начала вылизывать, умильно заглядывая в лицо Гнуса. — Значит это твой ублюдок? Хочешь, чтобы я его отпустил, да? Енотиха перестала возить языком по ботинку и замерла, не сводя с Гнуса молящего взгляда. В ее глазах была и надежда, и страх, и бессилие. Бессилие нравилось Гнусу больше всего. — Отпусти-и-и-ить, — тонким голосом протянул Гнус, и поморщился, ощущая мерзкое послевкусие, — отпусти-и-и-ить… А вот и нет тебе! — Он пинком отшвырнул от себя зверя и в обратном движении раздавил голову детенышу. Тот даже не вскрикнул. Енотиха поднялась на ноги медленно и тяжело. Она не стала приближаться. Просто стояла и смотрела как он освобождает из капкана обмякшее тельце. Смотрела, как собирает остальных и складывает их в мешок. И когда Гнус наконец отправился домой, ему показалось, что она идет следом. «Неизбежная, как Апокалипсис», — подумал он. И был прав. Почти. Потому что свет кончился, а енот остался. Господь пасет мя, и ничтоже мя лишит… На следующее утро Гнус обнаружил, что велосипед приказал долго жить. Смерть его была безвременной и насильственной: шины — погрызены, спицы погнуты, одна педаль отсутствовала. Отсутствовали также звонок, сумочка с инструментами, и заднее крыло. Но особенно досталось седлу — его разодрали, выпотрошили, и в довершении всего навалили сверху порядочную кучу дерьма. Когда Гнус убирал ее с сиденья, куча была еще теплой. Гнус смотрел на учиненное безобразие, чуть не плача от досады. Велосипед был его единственной связью с внешним миром, с людьми, с зыбким миражом прошлого, за который он все еще отчаянно цеплялся. Нет, эти поганцы не имели права разрушать его жизнь. Ломать и портить. Только не после всего, что ему пришлось пережить. Гнус сжал кулаки. Внутри все клокотало от злости! Они забыли кто хозяин в этом лесу? Он им напомнит! Поставит на место! Бормоча под нос проклятия, он отправился в сарай и проверил содержимое полок и ящиков. Нашел несколько жестяных банок от консервов, четыре больших капкана для крупной дичи, бейсбольную биту и фонарь. Потом, на всякий случай, проверил полки еще раз, но больше ничего нужного не нашел. Вынес вещи. Запер сарай. И со злобой уставился на стоящие стеной золотисто-коричневые стволы сосен. Большой Бум почти не коснулся их. Разве что смола, выступающая на коре, пахла теперь резко и горько, словно лекарство. — Я иду к вам, — крикнул Гнус, бросая вызов лесу и полосатым тварям, которые его населяли, — я иду к вам! Берегитесь! Лес не ответил. Стоял себе и стоял. Только Гнусу показалось, что кусты у самой его кромки дрогнули. И между ветвями мелькнула серая тень. *** Вечером он собрал в мешок консервные и стеклянные банки, подгнившие яблоки, куски старого, заплесневелого хлеба и склянку с забродившим вареньем, сваренным еще матушкой. Взял и разделанную тушку добытого вчера енота — пушистые выродки жрали своих сородичей без всякого зазрения совести. Теперь Гнус прекрасно понимал что испытывала Королева, отправляясь в домик Белоснежки с отравленным яблоком в кармане. Она испытывала… воодушевление? Да, точно! Воодушевление! И радость. И надежду, что скоро все закончится. Он тоже чувствовал все это в груди, там где сердце. У него не было волшебного ведьминского снадобья, но зато был изониазид и Гнус начинил им все, что приготовил енотам. Только в отличие от Белоснежки их никто не собирался целовать в морду после смерти. Толку то? Они бы все равно не проснулись. Отходить далеко от дома Гнус не стал. Немного углубился в лес, разбрасывая по краям заросшей тропинки кусочки яблок и корки хлеба. Чуть дальше, на небольшой проплешине с жесткой рыжей травой, он оставил вымазанные вареньем консервные банки и куски мяса — еноты, лесные разбойники, просто обожали рыться в отбросах и мусорных кучах. Они предавались этому занятию с такой самоотверженной страстью, словно искали не пропитание, а по меньшей мере Святой Грааль. — Развлекайтесь, — бормотал Гнус, разбрасывая мусор по поляне, — развлекайтесь. К вам приехало гребаное шапито. Веселитесь, твари. Радуйтесь! Пока можете… *** Вечер тянулся бесконечно долго. Солнце, все висело и висело на небе, болезненно-оранжевое, похожее на испорченный апельсин с коричневым бочком. Воздух жесткий, с привкусом железа и пепла, почти не двигался. Будь у Гнуса желание, он мог бы разрезать его ножом, и выложить на тарелку словно желе или студень, но он просто сидел на крыльце и ждал, когда наступит ночь. Рядом, на старых растрескавшихся досках веранды, лежали бита, фонарь и большой, прочный мешок. Гнус ждал. Ожидание не тяготило его. В такие минуты он словно сливался со всем, что его окружало. Он был соснами, напитанными солнечными лучами. Он был травой, растущей у крыльца. Кузнечиком. Летящей по воздуху паутинкой. Птичьей трелью. Гнус чувствовал, что может вместить в себя целый мир без остатка. Ну или почти весь. Енотам там места не было. *** — Прогони его, — говорил отец, — енот один, а бед от него тысяча. Но Гнус не слушал. В те далекие времена, когда все еще стояло на своих местах и не собиралось сдвигаться, он был очень самоуверенным мальчишкой. — Да, что он сделает, папа? — отвечал он. — Это только маленький глупый зверек. Смотри, смотри как он играет с Кексом! Он нравится даже собаке. Кекс, джек-рассел-терьер, с упоением гонял енота по двору. Енот убегал. Кекс догонял. Время от времени енот падал на спину и притворялся мертвым. Тогда пес начинал скакать вокруг него и заливисто лаять. Енот катался по земле, притворно зажимал уши, закатывал глаза и вновь пускался наутек. Кекс бежал следом. Эта игра могла длится часами, пока они оба не падали без сил на веранде. Мать выносила из дома воду, наливала в железную миску, и они по очереди лакали из нее, жадно заглатывая воду длинными розовыми языками. — Прогони его, — говорил отец, — еноты не умеют дружить, не знают добра. Если подвернется случай, они оттяпают тебе палец и даже не вспомнят, что ты кормил их. Но мальчик не верил. Однажды енот пришел, когда Кекс грыз кость. Хорошую кость. С кусочками мяса. Енот хотел отнять ее у пса, но Кекс зарычал на него и убежал в дом. Енот немного послонялся без дела, обнюхивая растрепанные игрушки Кекса. Полежал на веранде. Порыл нору в углу двора и в конце концов убрался восвояси. На следующий день он вернулся как ни в чем не бывало. Мальчик видел, как друзья весело носились по двору, а потом енот неожиданно рванул в вырытую накануне нору и припустил в лес. Пес бросился за ним. — Кексик! Кекс! — кричал мальчик, — Вернись! Пес не слышал. Он мчался вперед, за свои другом, которому верил. Не разбирая дороги, повизгивая от нетерпения. Мчался, чтобы больше никогда не вернуться. Мальчик ждал собаку весь вечер. Всю ночь. А утром отправился с отцом на поиски. *** Они нашли его в одном из медвежьих капканов, перерубленного почти пополам. Отец сказал, что Кекс умер сразу и не мучился. Отец сказал, что Кекс теперь на небе, бежит по радуге вместе с другими псами. Отец много чего говорил… И мальчик даже слушал, когда перестал кричать… Прежний голос к нему так и не вернулся. Да и соображать после того случая он стал гораздо хуже. И это правда, чего уж тут. Точно. — Он не придет, — говорил отец, — не жди, не рви сердце. Без толку — мальчик упрямо сидел на крыльце все дни напролет. Рядом с ним лежала кость и стояла миска полная воды. У перил, почти незаметная, пряталась бита. Но енот как сквозь землю провалился. Многие знания, многие печали … День первый Все последующие события, ужасные в своей необратимости, имели под собой лишь одно основание — Гнус думал, что знает о енотах все. Нет. Он ошибался, самоуверенный, как все люди. Ошибался. И эта ошибка стала для него роковой. *** Он сошел с крыльца едва только небо начало светлеть и воздух растерял свою плотную синеву. Туман еще цеплялся за траву и кусты, припадал к земле длинными неопрятными клочьями, когда Гнус с битой за поясом, мешком в одной руке и фонарем в другой, ступил под сень леса и почти сразу наткнулся на дохлого енота. — Ха! — сказал Гнус, склоняясь над зверьком. — Ха! С почином! На земле, рядом с енотом, виднелись глубокие царапины, оставленные когтями — верный признак того, что агония была долгой и страшной. Морду покрывала корка пыли, смешанная со слюной и рвотой. Сейчас она больше напоминала морду броненосца, картинку с которым Гнус видел в школьном учебнике — этакий панцирь из грязи, облепивший голову по самые уши. Гнус взял енота за хвост и положил в мешок. Зверь оказался тяжелый, словно деревяшка и такой же твердый — видать сожрал угощение одним из первых и успел окоченеть. Гнусу пришлось залезть рукой в мешок и перевернуть его лапами вверх, иначе они топорщили грубую ткань и цеплялись за кусты. Второй лежал чуть дальше, шагах в десяти, совсем рядом с тропинкой — лапы на траве, голова в зарослях чертополоха. Гнус поднял его, жесткого и грузкого, и положил в мешок рядом с первым. — Получили, ублюдки, — засмеялся Гнус. — Теперь будете знать, как портить мои вещи. Я изведу вас, паршивцы. Изведу всех до единого. Этот лес мой! Слышите мой! И вам здесь не место. *** Мертвых енотов оказалось больше, чем он рассчитывал, но меньше, чем надеялся. Гнус нашел еще двоих на тропинке, и шестерых на поляне. Три тушки оказались совсем свежие — теплые, с мокрыми от пены мордами, еще не успевшие окаменеть. Брать их был почти приятно, если бы не слюна и рвота, капающие с морд. Несчастье случилась, когда Гнус наклонился над последней парочкой — тощим, длинным недопеском с клочковатой шкурой, и толстым, лобастым здоровяком, будто застывшем в вечном беге — передние и задние лапы раскинуты, морда вытянута вперед, словно даже после смерти животное продолжало бежать. Гнус согнулся, намереваясь положить его в мешок, и тут его иглой пронзила неправильность происходящего. Нет, со здоровяком все было в порядке, он лежал дохлее дохлого, но вот мелкий… Гнус увидел, что тот лежит вовсе не на боку, как положено всякому получившему убойную дозу отравы, а на животе, сжавшись, словно готовясь к прыжку. На его морде нет слюны и пены, она сухая, а глаза смотрят остро и ясно, будто… будто он совсем не собирался подыхать. — Какого хрена тут происходит…– начал он, но тут недомерок подпрыгнул и вцепился в гнусову руку в аккурат выше закрывающих запястья кожаных перчаток. — А-а-а-а! — заорал Гнус, выпрямляясь и тряся рукой с болтающимся на ней зверем. — Ублюдочная тварь! Отпусти! Отпусти сейчас же! Но енот и не подумал разжать зубы. Гнусу даже показалось, что он вцепился еще сильнее. Гнус попытался вытащить левой рукой висевшую на поясе биту, но у него ничего не получилось — то ли бита запуталась в перекрученной петле, то ли рука потеряла сноровку, то ли он совершенно ошалел от боли и ничего не соображал. Тогда Гнус сжал руку в кулак и принялся, как молотом, колотить енота по голове — раз, другой, третий. Он нанес не меньше десятка ударов, прежде чем глаза зверька помутнели и закатились. Из носа недопеска хлынула кровь, но он еще держался. — Получай! Получай, сученыш! — приговаривал Гнус, вновь и вновь опуская кулак на залитую кровью морду. — Получай и сдохни! Наконец енот разжал зубы и мешком упал на траву. Гнус наступил ему на морду. Чувствуя, как крошатся под подошвой ботинка кости, как хрустят, ломаясь челюсти, он испытал ни с чем несравнимое наслаждение. — Ну что по вкусу тебе это, по вкусу, зловредная тварь? Гнус пинал и топтал енота, пока тот не превратился в перепачканный кровью комок шерсти. Он не стал класть его в мешок, а мощным ударом ботинка отшвырнул в кусты. В кустах зашуршало. — Не может быть? Неужели жив? — удивился Гнус, — Нет, не после этого… Из кустов, неторопливо раздвинув ветки, на поляну вылезла енотиха и Гнус мог поспорить на что угодно, что эта Та Самая. Она уставилась на Гнуса темными, ничего не выражающими пуговицами глаз и от этого пустого взгляда по спине у Гнуса побежали мурашки. «Это она все подстроила, — подумал Гнус, — не знаю как, но подстроила…» Они смотрели друг на друга ужасно долго, ну по крайней мере так показалось Гнусу, и он, не выдержав ее взгляда опустил глаза. Енотиха фыркнула — презрительно, словно плюнула в сторону Гнуса, не считая его за противника. Он слышал, как зашуршала трава под ее лапами и толстым брюхом, когда она отправилась в лес. И впервые усомнился в том, кто же выйдет победителем из этого противостояния. Победителем. Ага. Точно. День второй Первое, о чем подумал Гнус когда проснулся, была рука. Чертова прокушенная енотом рука. Две глубоких ранки чуть выше запястья, он обработал еще вчера — полил дешевым кукурузным виски, и замотал бинтом. — Пожалуйста, пусть все обойдется, — молился он в темноте, ворочаясь на старом, комковатом матрасе. — Господи, если ты слышишь, сделай так, чтобы все обошлось. Но похоже Гнус не очень нравился Господу, потому что утром рука под повязкой горела и чесалась. Кляня все на свете, а больше всего хитрожопых полосатых выродков, Гнус стал собираться в город — следовало показаться врачу и чем скорее, тем лучше. Только теперь он в полной мере осознал, как же много значил для него старый велосипед. С ним он не чувствовал себя одиноким, ведь он мог в любой момент прекратить свое добровольное затворничество, отправится к людям… Попросить защиты от слетевшей с катушек зверюги. — Она ничего не может мне сделать, ничего, — бормотал он, набивая рюкзак пушистыми шкурками для обмена. — Она зверь и только. Но даже ему самому эти слова казались глупыми и беспомощными. *** До этого дня он ни разу не ходил в город пешком. Гнус думал, что потратит на это не меньше трех, а то и четырех часов. Дорога в основном шла через лес и выходила к шоссе уже в пригороде, когда до первых домов было рукой подать. Но Гнус не прошел и четверти пути, когда на тропинке перед ним появились еноты. Они вышли из кустов — около десятка взрослых особей и уселись на его пути. Ха! Гнус не мог поверить своим глазам — звери вели себя так, будто лес принадлежал им. Принадлежал им! В груди Гнуса стала подниматься ненависть, холодная как ледышка. Она колола и царапала его изнутри, скреблась в ребра, не давала дышать. Гнус не знал, что бесило его больше — аккуратно свернутые вокруг лап хвосты, спокойная неподвижность, столь несвойственная им или ничего не выражающие, перепачканные в земле морды. Они смотрели на него с презрением, как блоху, которой вздумалось вдруг заявить права на шкуру, в которой она обитала. И это было — Гнус попытался найти внутри своей головы подходящее слово, и оно нашлось почти сразу — «неправильно», совсем как с тем укусившим его енотом. Но ведь неправильное следовало исправлять, верно? И Гнус попытался. — Прочь с дороги! Пошли вон! — крикнул он, делая шаг вперед, и хлопая в ладоши. — Кыш, полосатые ублюдки! Еноты и не подумали исправляться — наоборот. Они подняли мохнатые задницы с земли и двинулись вперед, наступая на него. И это тоже было неправильно. «Нет, — подумал Гнус, — не может быть. Они трусливые, глупые твари. С соображением, но трусливые! Они не могут делать со мной это… не могут и все!» Но они делали … Они делали, мать твою! Они пугали его! К ужасу Гнуса из кустов, из травы, из-под поваленного дерева, слева, справа, с боков, из-за спины, со всех сторон (О! Боже мой, со всех сторон! — мелькнуло в голове) окружая его, выходили их братья и сестры. Лес просто кишел енотами. Полнился ими. Захлебывался. Прямо под ноги Гнусу выкатилось толстое, неуклюжее тело и почти сразу вывернулось в прыжке, стараясь вцепиться ему в яйца. Он взвизгнул от неожиданности и едва успел отскочить от клацнувших в опасной близости зубов. Енот тоже отступил на шаг, напружинился и присел на задние лапы, готовясь к новому прыжку. Шерсть на груди зверя скаталась в неопрятные сосульки, между оскаленных зубов забилась грязь, и лапы, лапы тоже были наполовину в грязи, будто в чулках. Гнусу хватило одного взгляда чтобы понять — это енотиха. Та Самая. И когда из ее глотки вырвалось тихое, хрипловатое рычание, внутри у Гнуса что-то сломалось. Вскрикнув тонко и испуганно, словно раненный заяц, он развернулся и что есть силы, побежал. Гнус чувствовал спиной, будто вдруг стал одним большим дрожащим от напряжения нервом, что вся эта злобная, серая стая (черт, разве так говорят про енотов?) катится за ним, как шар, желая смять, расплющить, забрать дыхание, лишить жизни. И это знание, уверенность в беспощадности своих противников давала ему силы бежать. Бежать и не останавливаться. Еноты гнали его до самого дома — неслись вслед за ним по кустам и вдоль тропинки. Стоило ему замедлить бег, и острые зубы щелкали совсем рядом с бедрами и ягодицами. Звери подпрыгивали и рвали висевший за спиной рюкзак. Тогда Гнус припускал быстрее, заставляя шевелится тяжелые и не желающие гнуться ноги. Только взбежав на крыльцо он нашел в себе силы обернуться — еноты замерли на краю леса размытыми серыми тенями. Они не делали попыток следовать за ним, пересечь открытое пространство перед домом. Нет, они просто сидели под деревьями и ждали. И Гнус готов был поклясться, что теперь их морды выражают плохо скрытое злорадство. Он вовсе не убежал от них, не вернулся в безопасное убежище. Отнюдь. Они загнали его в угол. Загнали и заперли. За что? И хотя в глубине души он знал ответ, но предпочел оставить его там — до поры до времени. «Многие знания, многие печали» — так говаривала его матушка, и Гнус был с этим согласен. Он не станет думать об этом сейчас. Он подумает об этом позже. Может вечером. А может и завтра. Как Скарлетт. И почему у енотов грязные лапы он тоже подумает потом. Потом. Гнус зашел в дом и закрыл за собой дверь. Если бы он в этот момент обернулся назад, то увидел бы, как большая серая енотиха смотрит ему вслед. Смотрит и улыбается. День третий и последующие… С того дня ни один енот не попал в его капканы. Они словно издевались над ним, обходили их стороной. Часто Гнус находил капканы, забитые палками. Однажды нашел в капкане дохлого дятла, но чаще всего ему попадалось дерьмо. Еноты гадили на ловушки старательно и прицельно. И даже после того, как Гнус перенес их подальше, вглубь леса, продолжали свои непотребства. Каждый вечер они собирались вокруг дома, и устраивали шумные разборки: гоняли выкопанные невесть, где консервные банки, кидали камни в окна и жестяной водосток. Водосток им особенно нравился, а Гнус почти перестал спать по ночам. Наверное, поэтому у него почти все время болела голова и дико чесались глаза. Если Гнус выходил на крыльцо после захода солнца, то из темноты на него смотрели десятки глаз, блестевших в свете фонаря. Рука у Гнуса покраснела, его лихорадило, но еще одна попытка добраться до города закончилась ничем — еноты снова окружили его и отправили восвояси. Они четко определили ему границы дозволенного — он мог ходить до ручья, но не пересекать его, мог передвигаться по лесу к западу от дома, но на северо-восток, в сторону города, дорога для него была заказана. Кажется, на четвертый день, с утра проверяя расставленные вдоль ручья капканы, он увидел енотов, бредущих со стороны болота. Звери шли по тропинке, друг за другом, перепачканные грязью по самые уши и несли в зубах… — Не может этого быть, — Гнус зажмурился раз-другой, но ничего не изменилось. Еноты все так же двигались от топей в строну гнусова дома и несли в зубах кости. Человеческие кости: решетки ребер, тонкие палочки ключиц, похожие на лопаты кости таза и черепа. Вот тут Гнусу стало по-настоящему страшно, наверное, впервые с того дня, как он, похоронив родителей остался один. Он стоял на берегу ручья, смотрел на енотов, тащивших в зубах кости и обращавших на него внимания не больше, чем на лежащую на берегу корягу, и плакал. Выл от одиночества, страха и безысходности. Потому что знал, кому принадлежат кости, выкопанные на болоте. Они не сулили ему ничего хорошего. *** Отец не разрешал Гнусу перебираться через ручей и ходить на болота. Он говорил так: — Я слыхал об этом месте от своего отца, а тот от своего. А дед… дед, наверное, просто знал. Это носится в воздухе, это приходит к тебе с разговорами за кружкой пива, или случайно услышанной фразой, брошенной кем-то мимоходом. Это въедается в твою плоть и кости и потом ты уже даже не можешь вспомнить что и откуда к тебе пришло — просто знаешь, и все. Я говорю тебе: «Болота — дурное место!» Плохое, даже если забыть, что в нем можно утопнуть. Те, кого похоронили там, принадлежали племени жившем неподалеку. Они называли себя «мирным маленьким народом». Занимались скотоводством и земледелием. Учили наш язык. И никогда не спорили с нами, Большими Людьми, имевшими ружья и пушки. Когда началась война, они предпочли не выбирать сторону, а сняться с места и отправится куда подальше. Они были мирным народом, я же говорил? Их вожди заручились бумагами — этими глупыми бумагами с печатями. Они думали — буквы и сургуч могут уберечь их от беды, но я не знаю ни одной печати, что уберегла бы от пули и ни одной бумаги, что смогла бы противостоять пушечному ядру. Что ж, они смогли убедиться в этом лично, когда наткнулись на отряд волонтеров. — Мы мирный народ, — сказал парламентер племени маленького народа. Он хорошо говорил по-нашему и держал в руке белый флаг. В другой руке он сжимал подорожную. — Нам разрешили следовать через ваши земли и обещали, что никто не причинит нам вреда. Посмотрите на наши бумаги. Они в порядке. Они заверены Большими Людьми. Важными людьми. Людьми, у которых есть печати. Но командир волонтеров только рассмеялся: — Ты можешь засунуть бумаги в свою тощую парламентерскую задницу — они не значат ровным счетом ничего. Если бы сейчас сам Пресветлый Господь Бог спустился с небес и попросил за вас, я бы ответил ему то же, что говорю тебе: «Вы никуда не пойдете». Я отвечу так, не потому что не люблю Господа, и не желаю выполнять его волю, а потому что Он в своей милости, не знает какие же вы засранцы и сволочи. Хороший абориген- мертвый абориген. А ну-ка парни, вздерните его на дереве! Да, сын, так оно и было. А потом Большие парни навели свои большие пушки на лагерь и расстреляли племя почти в упор. Всех, без разбора: мужчин, женщин, стариков, детей. Они стреляли из пушек и добивали из ружей тех, кто пытался вырваться из этого ада пороха и огня. К ночи в лагере не осталось почти никого. Но те, кто остался в живых, разожгли костры. Всю ночь они пели песни похожие на вой, а на рассвете к волонтерам пришла Смерть. И никакие ружья, никакие пушки не могли остановить ее. Из костей убитых колдуны племени сотворили чудовище: многоголового, многорукого монстра. Они обтянули его кожей, снятой с мертвецов. Маленький народец пел всю ночь, призывая темный дух войти сотворенное тело и их услышали — чудовище ожило. Оно явилось в лагерь волонтеров и сожрало всех Больших Людей. Когда солнце поднялось над горизонтом, никто не мог препятствовать маленькому народу покинуть это место. И все же, они были добрыми аборигенами, поэтому перед тем, как уйти уничтожили того, кого создали в порыве гнева и отчаяния — разрезали на лоскуты кожу, разобрали кости и закопали на островках, среди наших болот. Каждую косточку по отдельности, чтобы чудовище не могло пробудиться вновь. Поэтому, я прошу тебя сын, не ходи на болота. Это не доброе место. Место, где зло спит и видит, как бы ему полакомиться человечиной. Раз отведав человеческой плоти чудовище не успокоиться. Оно всегда голодно. Я… Не… Убоюсь… Зла! Черт знает какой день… Вернувшись из леса, Гнус обнаружил, что еноты пробрались в дом. Может они научились открывать замки, а может, Гнус забыл запереть двери (последнее время с памятью у него сделалось худо), но только паршивцы изгадили все, до чего смогли дотянуться. Кухня являла собой печальное зрелище. Печальнее, наверное, выглядел только Оплот, после Большого Бума— Гнус видел это по телевизору, до того, как телекомпании прекратили свою работу и потому мог судить о масштабах учиненного енотами ущерба. Стулья были перевернуты, ножки— сгрызены. На обеденном столе лежал дохлый скунс и куча дерьма. Скунс был старый, а дерьмо свежее. Гнус впервые порадовался, что почти перестал чувствовать запахи. Чего-чего, а дерьмо у енотов не переводилось — в этом он мог смело на них положится. — День другой, дерьмо все тоже. Гнус не мог припомнить откуда знает эту присказку, но учитывая количество экскрементов, вдруг появившихся в его жизни, она обрисовывала его ситуацию необыкновенно точно. Больше всего досталось дивану: из его разорванного нутра торчали пружины и куски желтого пористого материала, видимо служившего наполнителем. Но этим нанесенный урон не ограничивался. «Что б вас, перевернуло да шлепнуло!» — подумал Гнус глядя на содержимое кухонных шкафов, которое еноты сбросили на пол. Ложки, вилки, кружки, тарелки, кастрюли и сковородки, раскиданные в прихотливом беспорядке, напоминали жертв кораблекрушения, выброшенных на берег. Здесь же твари рассыпали и припасы: муку, чай, соль, сахар, спагетти, сушеную фасоль — все это плавало в лужах енотовой мочи (еще один презент, на который они никогда не скупились) и растительного масла, откупоренная бутылка из-под которого лежала под столом, частично скрытая сдернутой скатертью. Гнус поморщился и поспешно отвернулся — вид любой жидкости, будь то вода, масло или моча, вызывал у него рвотные позывы. Он не хотел пить воду. Не мог смотреть на нее и думать о ней. Вода вдруг сделалась ему отвратительна, потому он и перестал последнее время ходить к ручью — горло сжимало спазмом так, что становилось трудно дышать. Шаркая ногами он вышел на крыльцо — посмотреть на разгромивших его дом ублюдков. Это казалось ему важным. Не сдаваться. Ведь пока он может глядеть опасности в лицо — его не победили, верно? Еноты сидели на невидимой, самостоятельной проведенной ими границе между домом и лесом — десятки десятков пушистых зверей. Они лежали, чистили свои шкуры, спали или гонялись друг за другом в невысокой траве. Но на каждого бездельника приходилась парочка тех, кто не сводил глаз с его убежища. Паршивцы следили за ним. Следили за каждым шагом. Долбанные, вышедшие на тропу войны еноты. Он мог бы добросить до них камень, но ему не хотелось. Дико болела голова и наверное, от этого лицо у него постоянно подергивалось, а изо рта текла слюна. Последнее время (время? какое время?) она текла постоянно и гнусова футболка впереди напоминала слюнявчик младенца, у которого режутся зубы — мокрая, хоть выжимай. Гнус уселся на нижнюю ступеньку крыльца, и уставился на кучу костей, которую зверюги вытащили из болота и сложили на своей территории, ровнехонько напротив его дверей. Сначала они носили кости почти без остановки: бегали туда-сюда, туда-сюда, только хвосты мелькали, но, когда куча выросла до размера небольшого кургана, кости стали приносить реже. То ли им это надоело, то ли зарытые в болоте останки подходили к концу. От последней мысли Гнусу стало нехорошо. Хотя… Хотя какой вред они могли причинить своими маленькими лапками? Звери, создающие монстра- где это видано! А еще у них не было кожи. Куда они собирались запихнуть все, что откопали? А? Ничего они ему не сделают, понял Гнус. Просто не смогут — зверю никогда не одержать верх над человеком. Он им еще покажет. Обязательно. Надо только выздороветь. Сбить температуру и есть, чтобы поддерживать силы. А там… — Думаете, взяли меня? Победили? Думаете мне нужна эта еда? А вот и нет! Гнус наклонился и зачерпнул пригоршню пыли. Он несколько мгновений смотрел на нее, оценивая привлекательность, а потом затолкал в рот и стал жевать. Пыль на вкус напоминала старые носки и Гнус подумал, что может потом пожевать и их. — Видите! Я могу есть что угодно! Что угодно, твари! Конечно, еноты ничего ему не ответили и это показалось Гнусу тоже ужасно смешным. Захлебываясь смехом, он вошел в дом, поднялся в свою комнату на втором этаже, упал на кровать и уснул. Охваченный лихорадкой Гнус не заметил, что дверь в сарай, где он свежевал енотов и сушил шкуры — распахнута. Настежь. *** Вой. Гнус проснулся от воя енотов. Сотни глоток исторгали из себя длинный заунывный звук — одна нота взмывала вверх и тянулась, постепенно теряя напор, пока не обрывалась. Потом, через несколько мгновений, необходимых для того, чтобы взять дыхание, все повторялось. Тоскливая песня, летящая все выше и выше, тускнеющая, выцветающая до отзвука. И снова… И снова… Во дворе перед домом ворочался кто-то большой и неуклюжий. Гнус слышал, как от его шагов дрожит земля, как ходят ходуном стены дома. Ему стало страшно. Он хотел слезть с кровати и подойти к окну и посмотреть, но ноги лежали под одеялом бесполезными колодами. Гнус не помнил почти ничего — ни себя, ни енотов, ни места, в котором находился, ни то, почему вой за окном заставляет его трястись и сжиматься от ужаса—жар, от которого он сгорал последнюю неделю, словно на медленном огне, наконец разгорелся и выжег все, что составляло его разумную сущность. Он просто боялся, забыв причину страха. Трясся будто зверь, почуявший носом горький, дымный запах надвигающейся беды. Если бы Гнус мог видеть себя со стороны, он бы ужаснулся — на кровати лежал обтянутый кожей скелет с лицом мумии: отвисшая челюсть, запавшие глаза, пергаментная кожа, облепившая череп и похожая на застывший воск. Щеки Гнуса были серые от земли, которую он ел вечером и мокрые от стекающей изо рта слюны — в высохшем донельзя теле Гнуса, этой влаги хватало с избытком. «Тру-у-уп! Топ. Тру-у-уп! Топ.» — непрошенный гость топтался возле крыльца. «Жзи-и-ип. Жзи-и-ип» — чьи-то острые когти скользили по железу кровли. Кто-то огромный, выше дома, заглянул в гнусово окно. Этот кто-то был большой и пушистый. Со множеством рук, поросших шерстью. Со множеством глаз, горящих в ночи и ртов, раскрытых немом крике. Еноты взвыли вновь. На мгновение в голове у Гнуса прояснилось и он наконец-то понял, кто стоит за его окном, но это было слишком ужасно, чтобы вынести. Мозг, сверкнув искрами в последний раз, отключился, погрузив сознание Гнуса в темноту, где остался только страх. И когда кто-то большой разбил окно и просунул в комнату одну из своих рук, Гнус скатился с кровати и пополз. ПрочЬ! Прочь! Как можно дальше! Он полз, а еноты во дворе пели ему последнюю песню. Блаженны кроткие, ибо они… (вместо эпилога) — Что за черт? — воскликнул Мастер-Мясник, поднимая с земли старый, покрытый трещинами череп, — неужели зверюги добрались до хозяйских могил? — Вряд ли, — отозвался Мастер-Аптекарь. Он согласился на эту поездку скрепя сердце и теперь, стоя посреди чужого двора, чувствовал себя не в своей тарелке. — Если судить по количеству костей, здесь хватит на небольшое кладбище. Ну или хозяева промышляли грабежом и разбоем. — Гнусова-то родня? Вряд ли. Добрые были люди, и мать, и отец, царствие им небесное. — Тогда откуда? С болот? Ты хочешь сказать… — Полно! — отмахнулся от него Мясник, отгоняя мух от марлевой повязки, закрывающей всю правую щеку. — Неужто ты веришь в сказки, которые рассказывают слишком любопытным детям? Волонтеры! Маленький народец и этот созданный ими монстр! Полно, я говорю! Единственные кости, которые можно там найти, это кости безземельной голытьбы, свернувшей ночью с дороги в поисках ночлега. С десяток фургонов потонуло там во время Великого Переселения. Пойдем-ка лучше осмотрим дом. Может малец там. Но если честно, я не рассчитываю найти его живым. — Почему? — спросил Мастер-Аптекарь. — Он же не вышел нас встречать, верно? Да и не нравится мне это место. Ох, не нравится. Мастеру-Аптекарю оно тоже не нравилось: все эти раскиданные по двору кости и обрывки шкур, распахнутые настежь двери в доме и сарае, а еще разбитое окно на втором этаже. Почему-то от полощущейся на ветру занавеске Мастеру-Аптекарю было особенно не по себе. «Здесь пахнет смертью — подумал он, а затем поправил себя, — Да нет не пахнет. Смердит!». *** То, что осталось от Гнуса они нашли на заднем крыльце. Вернее, сначала они нашли енотов. Звери с аппетитом жрали что-то лежащее на полу. — Кыш! Пошли вон! Убирайтесь! — закричал Мастер-Мясник и захлопал в ладоши. Еноты прыснули во все стороны, и они увидели… Мастера-Мясника вывернуло тут же, прямо под ноги. — Я даже представить себе не мог, — бормотал он, вытирая рот. — Помилуй, Господи Всеблагой, его грешную душу… Аптекарь тоже не мог. Вообразить человека, у которого оторвали ноги и левую руку, а потом распороли живот и выжрали внутренности — такое даже в голове не укладывалось. Но хуже всего был устроившийся на груди мертвеца енот —большущая серая зверюга, которой и дела до них не было. Она наклонилась над обглоданным почти до костей лицом, примерилась и откусила нос. Прежде чем выблевать завтрак на свои ботинки, Мастер-Аптекарь успел заметить то, что потом не долго не давало ему покоя. Вечером он попытался объяснить это Тильде, своей жене, но у него ничего не получилось. — Эта тварь сидела на его груди и улыбалась. Жрала нос и прямо светилась от счастья. Это было как, как… В тот раз он так и не смог верно выразить свои мысли, но много позже, сидя на пустой кухне и разгадывая кроссворд в старой, доконцасветной газете, Мастер-Аптекарь все же нашел определение, описывающее увиденное им максимально точно. «Выдающийся, блестящий успех, победа, торжество», — прочитал он, внутренне обмирая сердцем. — Первое «Т», последняя «Ф». Да! Триумф — вот что он увидел тогда на енотовой морде. Выражение победы и превосходства. Триумф. Будто бы главная битва была выиграна.