Отец пустоты

      Фалькону страшно. Он идёт по улицам родного города и совсем их не узнает, будто не здесь прожил большую часть своей жизни, а только-только приехал и теперь вот пытается понять на какую достопримечательность хочется взглянуть первой. Вон там на углу раньше была пекарня, а сейчас, кажется, алхимическая лавка. А рядом с центральной площадью абсолютно точно не было никаких желтых стен, однако вот она — практически светится в солнечных лучах. От всех этих новых деталей голова трещит по швам, а старый шрам начинает ныть будто появился только что, а не много лет назад. Его собственный дом выглядит всё так же, или по крайней мере так кажется на первый взгляд, потому что подойдя ближе Фалькон видит, что на каменных ступенях появились новые щербинки, окно ведущее на кухню совсем рассохлось, а дверная ручка внезапно новая, и вот эта новизна почему-то кажется наиболее тревожной: на его памяти Табита ни разу не держала в руках инструменты, да и к мастерам обращаться без него не решалась.       Руки у него трясутся нервно и хочется курить, вот только он бросил после смерти Ангмара, и заставил Икдраса взять с него слово, что больше к этому не вернется. Да и явиться домой спустя столько лет провоняв табаком, который Табита всегда ненавидела, наверное, не самая лучшая идея.       Табита. О ней думать вообще жутко, он ведь обещал вернуться через пару месяцев, не больше, и как это растянулось на больше чем десятилетие вообще не понимает. Хорошо хоть письма посылал, пусть и не часто, иначе она, наверное, совсем себя извела бы, а потом и его тоже, чтоб неповадно было. Впрочем, последнее она сделать всё ещё может, они же когда женились обещали друг другу: «и в горе и в радости», «в болезни и здравии», «в богатстве и бедности», а по итогу… Про шрам он ей ничего не писал — боялся, что с ума сойдет от волнения, он его получил почти в самом начале, когда еще даже к Назимам на службу не поступил. Про деньги… Их он честно отправлял ей полностью, всё что платили, ему-то доспехи, пищу и даже крышу над головой выдавали наниматели, а больше ничего и не нужно было, но вот Табите без сбережений с маленьким ребенком наверное было бы тяжело, не найди он того посыльного…       О малышке вспоминалось с трудом. Он помнил её совсем крохотной, смеющейся у него в руках из-за наполовину сбритой щетины. Сейчас она наверное совсем взрослая, он правда не представляет как взрослеют дети, кажется, Софи должна быть ровесницей Эши, если он не перепутал количество прошедших лет. Хотелось бы, конечно, чтобы она была похожа на вестницу: ту уж точно никто обижать не смел, так что если его дочь хоть на толику такая же как она бояться Фалькону все эти годы было точно нечего.       Фалькон стоит перед дверью полчаса, а может и больше, он не считает, ему страшно делать этот последний шаг, но так же страшно и уйти, оставив Табиту и Софи окончательно позади. Он сидит на ступенях минут пятнадцать, ходит из стороны в сторону, бесконечно заламывает пальцы и бормочет себе под нос оправдания. Он, кажется, не волновался так сильно с тех пор как пришлось сообщить Лорану о… О том самом.       Фалькон едва не пропускает тихие шаги за своей спиной, и оборачивается лишь тогда, когда их обладатель подходит совсем близко. Он оборачивается и видит знакомые черты на абсолютно незнакомом лице. Девочка, едва достающая макушкой до середины его груди, смотрит на него глазами Табиты, хмурится его бровями и абсолютно материнским жестом откидывает волосы со лба.       — Дядь, вы кто? — она правда не узнает, в глазах ни на секунду не мелькает ничего подобного, и Фалькон теряется совсем. Он как-то не подумал, что девочка попросту не вспомнит как он выглядел, не захочет вспоминать.       — Я… — он прокашливается, голос предательски дрожит и закончить фразу не получается. В окне дома подозрительно шевелятся занавески и это выбивает его из колеи окончательно. Фалькон не может ничего, кроме как молча смотреть в глаза ребенка и шевелить губами как выброшенная на берег рыба.       Его тщетные попытки собраться с мыслями перебивает скрип двери и быстрые, знакомые до ноющей боли в груди шаги.       — Софи, я же говорила тебе не говорить с незнакомыми людьми, ты же знаешь что у нас здесь творится, хочешь чтобы я еще и тебя потеря… — она замирает, наверное глядя на него, пока он смотрит на мгновенно поникшую Софи, прячущую руки в карманы и выглядящую как нашкодивший котенок (Понти так же себя вёл, когда его поймали на воровстве кухонных ножей в доме Назимов).       Он оборачивается так медленно, что это занимает целую вечность, Фалькону даже кажется, что на улице успевает потемнеть к тому моменту, как он наконец может увидеть её лицо. Оно всё такое же как он помнит, морщинок, конечно, добавилось, и он чувствует в этом и свою вину, но в целом Табита ничуть не изменилась, если не считать боли в глазах, которая мгновенно прошибла Фалькону сердце, заставляя схватиться рукой за грудь.       — Ты… — она не плачет. Вообще, в ней будто никаких ярких эмоций не осталось, только вот эта самая боль. Фалькон боится к ней прикоснуться, будто это убьет мгновенно, не известно только кого: его, её или обоих сразу.       — Я… — в горле снова першит, он видит что она не может проронить ни слова, но он, кажется, тоже, и это так по-дурацки, что ему хочется рассмеяться, хоть ситуация и не располагает совсем. Он знает, что если рассмеется она расстроится, подумает что для него все эти десть лет ничего не значат. Десять лет, подумать только. Как же много ему нужно рассказать и услышать, как же много всего он пропустил…       — Почему ты вернулся, — надломанным, хриплым голосом спрашивает Табита, и Фалькон не знает как ответить. Потому что всё закончилось? Потому что я просто хотел домой? Потому что одна маленькая вестница напомнила мне как сильно я вас обеих люблю?       Он хочет повторить всё это вслух, и повторяет, но она не реагирует, и он думает даже что снова потерял голос и ничего не сказал, но она качает головой на его попытку повторить снова.       — Ты сказал, чтобы мы считали, будто ты умер, — она практически шепчет и шепот этот убивает, разрывает на куски ошмётки его сердца, раскалёнными иглами впивается под ногти, сдавливает голову многотонным грузом, — Софи видела то письмо. Ты представляешь что она чувствовала? Она только-только научилась читать, твой посыльный притащил этот ошметок пергамента и первое что она прочитала мне вслух было «М-о-ж-е-т-е-с-ч-и-т-а-ть-ч-т-о-я-м-ё-р-т-в-п-о-ц-е-л-у-й-о-т-м-е-н-я-с-о-ф-и запятая ф-а-ль-к-о-н». Она даже не поняла, что прочитала.       Его сердце разлетается в мелкую крошку.       — А потом она забрала у меня эту записку. Она всё ещё у неё, висит на зеркале в комнате как напоминание о том, что её отец предпочёл считаться мёртвым, а не вернуться к ней, вернуться к нам! — её голос звучит всё увереннее, а под конец вовсе срывается на крик, и от этого становится внезапно легче, потому что лучше пускай она кричит и колотит его кулаками, чем шепчет этим безразличным, абсолютно пустым голосом.       — Я правда почти погиб, — шепчет он, прикрывая глаза, и чувствует как её ладонь отвешивает ему пощёчину. Заслужил.       Рука задерживается на его щеке дольше чем стоило бы, поворачивает его голову боком и ведет по затянувшемуся шраму.       — Писал ту записку в бреду, пока мои сослуживцы искали целителя, — он понимает, что оправдывается, но других вариантов у него попросту нет, — нашли, как видишь… Но шрам остался.       Она явно борется сама с собой, потому что рука у него на лице дергается, то ли чтобы ударить ещё раз, то ли чтобы обнять, и он срывается, заключая её в объятия первым.       — Табита, я так по вам скучал, ты не представляешь, мне столько всего вам нужно рассказать, я… — он замолкает, утыкаясь носом в её волосы. Они даже пахнут, кажется, точно также. По его сорочке расплывается мокрое пятно её слёз, и он целует её в макушку, обещая, что теперь всё наконец-то будет хорошо.       — Мам, кто этот дядя? — звучит от двери недовольный голос Софи.       — Папа вернулся, — сквозь слёзы кричит ей в ответ Табита.       Да. Он вернулся.