Смотри, не напорись

«Поровняй их по своему благорассуждению, возьми с них сколько потребно будет».

Барин, хозяин, господин, государь. Кто он бишь есть? Я шел под палящим солнцем, слеп от жары и проступающего пота, а моя рубаха стала липнуть к спине. Мне велено было идти в поместье Поповых, и я знал, что к своему прежнему хозяину не вернусь. Глупо это все. Будто я вещь, которую можно вот так передать с рук в руки. Но раз я шел — значит можно. Чувствовал себя отвратно — даже не из-за того, что меня перепродали, как не оправдавшего надежд жеребца, а из-за того, что противиться я совсем не мог. То есть мог, но меня бы высекли тут же, а потом все равно бы перепродали. Вот такое у меня житие и даже жаловаться некому. Я не знал, сколько стою, но подозрения были, что дорого. Видели бы вы глаза папеньки, когда мой предыдущий господин — помещик Стас Шеминов — сообщил ему, что мне придется отбыть в другое поместье и сколько на это денег было положено. Жуть, меня так не пробирало, с того дня, когда я первый раз пошел на речку купаться еще ранней весной. Тогда я маленький держал отца за руку, когда он подхватил меня под мышками и, хохоча, бросил в воду. И сейчас он так же подхватил меня, сжав в объятьях, и я горько плакал, а он гладил по волосам и говорил, что я глупый-глупенький сынок. Так оно и было в общем, но я не хотел уходить. Папенька сказал, что так будет лучше, и что он сможет навещать меня, или я его, в отведенные дни месяца. Как на выгул поведут. Но я не противился. Решил, что раз уж мне предначертано судьбой оказаться в чужом поместье, то так тому и быть. Хотя я буду скучать по тому, как тетка Мария приходила к нам и читала на ночь книги. Как вбивала в меня алфавит по буковке, по маленькому словечку, пока я не научился читать сам. Потому что нравилось. Нравилось думать, что смогу стать частью и того мира тоже. И как она осторожно, целомудренно поцеловала меня в лоб перед уходом, выпростав весь свой религиозный стан, чтоб дотянуться — признаться, я все же присел — и пролепетала высоким надрывным голосом: «Антошка, береги себя. И помни, что Господь всегда рядом, и мы туточки вместе с Ним». Да уж. Шел я, значит, пыльной закиданной редкими камнями дорогой, чаще навозом, пытаясь его огибать, но не сильно все-таки пялиться, а то голова кругом пойдет. Я знал усадьбу Поповых. Бывал там, когда мы с ребятами перевозили ему пять самых лучших наших лошадей, которых тоже продали, как и меня этому как-его-там Арсению. Чтоб черт его взял. Но дом у него роскошный — ничего не скажешь. Если б я знал что-то в домах, а я ничего в них не понимал — но если бы! — тогда бы точно восхитился еще больше. А конюшня! Да там же рай для меня. Большая, просторная, чисто убрана. Мальчишки лет двенадцати там постоянно что-то гребли, и я тогда подумал: «Ишь, как чистоту любит наш барин». Я бы там постелил себе соломы и крепко заснул под фырканье лошадей. Пробирало меня еще то, что этот-как-его-там Арсений совсем странный был. Делалось мне под его взглядом очень неправильно как-то. Я не слишком-то разбираюсь в мужчинах, но кажется, так быть не должно. И одевался еще так элегантно — слово присущее только ему, и услышал я его от госпожи Шеминовой, когда она разговаривала об этом Попове со своим мужем, а мы вместе с кучером уши поразвешивали — и стоял статно, выпрямившись, с поднятой головой, и взором, которым он меня наградил, когда мы приехали отдавать лошадей… Ух. Даже сейчас дрожь берет. А тогда я вообще не знаю как устоял. Молол что-то без устали про коней, какие они у нас, то есть уже у вас, господин, а он слушал и слушал, а потом как взглянет на меня своими синющими глазами, полон строгости и чего-то, что я не уловил да и улавливать не положен был. У-у-у, распалился я тогда не на шутку. И думаю, надо бы заставить его еще раз на меня так посмотреть. И тут же ужаснулся от своих мыслей. О чем я только размышляю, Боже милостивый. Надо сказать, я же не простой крестьянин. Ну то есть простой. Был. А потом папенька заметил мою тягу к лошадям, сказал это хозяину, он распорядился, и меня на половину недели перевели в конюшню. Другую половину, я, как и положено было, работал в поле. Но вот та, где я ухаживаю, мою, плету косы, езжу и запрягаю, да и чего уж там — мою стайни — она вот была любимая. И, наверное, у Поповых тоже буду на конюшне работать — ну, я бы очень хотел, — а это значит, что видеть барина буду постоянно. А чего это я заладил: Поповых, да Поповых, если его жена умерла при родах еще пять лет назад? Оставив помещика одного с ребенком на руках. Вроде, Александром назвал. Хотя кто его знает, я его ни разу не видел. Ну вот, может, подвернется случай, и свидимся мы, тогда и разузнаю. Я, так уж сложилось, говорливый до жути. Мне палец в рот не клади — дай потолковать о том да о сем. Иногда даже забываюсь и с баринами начинаю разглагольствовать, будто я не крестьянин обычный, где взгляд долу и помалкивай, а друг их давний. И обычно же галиматью несу, да еще как несу, меня если завести, то не остановишь. Может, это все и неправильно, и секли меня за это частенько, да только я не могу себя пересилить. А коль не могу, значит и беспокоится об этом не буду. Кажется, будто иду уже полдня. Жара такая, что с меня пот можно в бочки собирать. Хотя усадьба не слишком далеко, всего десять верст от моего прежнего дома. Но по ощущениям, будто папенька меня опять отправил на самое дальнее поле косить траву. И я изможденный и измученный, скосив за день всего треть, возвращаюсь песком припавшей тропинкой обратно. Еще ж тащу за собой все мои немногочисленные пожитки. Но мне вручили самые лучшие рубахи и штаны, что папенька и тетка Мария наскребли или с церкви принесли, и я не мог их не взять. В груди было так тепло от этого, и я так был им благодарен, хоть и смущен маленько, что теперь эти рубахи никогда не надену, наверное. Ибо слишком дороги они стали. Минут пять назад за мной увязалась чья-то собака. Унюхала еду, что я должен был съесть по пути, но так и не смог — в горло не лезло ничего, кроме воды, которую я давно уже выпил. Придется ее накормить, если не отстанет. А она упертая, видимо — вся в меня — и глазами своими черными смотрит так, что я сажусь под деревом и медленно разматываю клунок с вещами. Вываливаю ей все, что у меня было, и довольная она чавкает у меня под боком. Даже крошки от надломившегося хлеба вылизывает с моей руки, шершавым языком щекочет, и я, забытый в тени яблони, наконец расслабляюсь. Вытягиваю ноги — эх, да за что я такой высокий — они вылезают за край прохлады и оказываются прямо под лучами горящего солнца. Собака тычется мокрым носом мне в руку в поисках еще чего-нибудь, но у меня больше ничего нет, поэтому я просто позволяю ей точечными касаниями меня немного остудить. Так и сидел бы, пока не придет закат, а может, даже свежий ветерок ночного дыхания, когда можно вдохнуть полной грудью и не обжечься. Мне кажется, я даже начинаю дремать под тихое сопение рядом лежащей собаки. В любом случае, прихожу я в себя, когда слышу приближающийся топот копыт, а окончательно и бесповоротно выныриваю из размазанного состояния, когда эта пара копыт останавливается возле меня, осыпав огненной пылью дороги, и собака начинает лаять прямо на сидящего на коне человека. И кто же это мог быть — ах, ну что я за везунчик такой — как не мой новоиспеченный хозяин. Попов Арсений Сергеевич собственной персоной. Выпрямившись в седле, он тянет за поводья и смотрит на меня сверху вниз, где я так и остался сидеть пригвожденный его взглядом. Даже встать не в состоянии, хотя по всем правилам должен. Он дышит загнанно, будто скакал на износ, такой же потный, как и я, весь сверкает в солнечных лучах, а приставшая к телу сорочка из тонкого белоснежного полотна облепила его часто вздымающуюся грудь. Ух, ну и как тут на ноги подняться? А когда собака перестает лаять и снова примащивается возле моей ноги, он заговаривает ровно и до идеального четко: — Отдыхаете, Антон? А разве вы не должны в это время вышагивать в сторону моей усадьбы? Как кувалдой шандарахнул. Он ко мне на вы? За что мне такая честь, я же простой смертный? — Помилуйте, государь, я ведь собаку покормить присел. Не смог пройти мимо. Да и жара такая, что если буду идти сейчас, то дойду к вам обжаренным со всех сторон и толку с меня будет мало. Господи, да за что мне это все? Он же сам прекрасно понимает, чего я тут расселся, а разыгрывает эту сцену, будто мы актеры погорелого театра. Тянет подбородок выше — хотя казалось бы куда уж! — и глаза щурит, всматриваясь. — Мне бы не хотелось, чтоб вы называли меня государем. — А как же мне тогда вас прикажете называть? Голову ко мне склоняет, и его мокрые растрепавшиеся волосы начинают блестеть под ярким светом, ослепляя меня. Открывает рот, который неумолимо притягивает взгляд, но медлит, будто сомневается, подбирает слова, и я уже решаю, что не скажет ничего больше, но тут его губы складываются и произносят: — Господин. Ах ты ж мать моя родная. Не знаю чего, но он мне это все выпалил, сидит теперь на своем идеальном коне, глядит так же, как тогда — хотя я-то не сделал для этого ничего! — и за всей строгостью я пытаюсь выловить то, что меня так влечет и притягивает. Что же это за чувство такое? Я смотрю в его глаза, ощущаю себя этой заснувшей собакой, что пару минут назад умоляла меня одним взором, а он глядит в ответ. Не отрываясь. До чего же нелепо. Он же просто мужик какой-то. А чувство такое, будто он сейчас меня по башке кулаком и в пещеру затянет. Ладошки вспотели и, кажется, мне пора что-то сказать или на худой конец глаза опустить и не пялится так, но я застыл, как ослепленная сова и пошевелиться не могу. Ой мать, он, кажется, говорит что-то. — Вы так и будете тут сидеть? Я вас брал не для этого, Антон. Я не знаю на какую кашу исплавились мои глупые мозги, что я выпаливаю: — А для чего вы меня брали? Ох, кажется, я его разозлил. Етить, за такое и получить же можно. Хоть бы не розгами. — Точно не для того, чтоб вы тут прохлаждались. И если вы не в курсе, то я напомню, что теперь все, что я скажу, вы должны выполнять, и если вы сейчас же не встанете, то… Он не успевает договорить, ибо я в миг скидываю с себя собаку и как попрыгунчик оказываюсь на ногах, прямо лицом возле его груди. От неожиданности он немного отстраняется и дергает за поводья сильнее, чем нужно, от чего конь начинает в непонятках идти назад. Я укладываю ладонь тому на шею, а второй ухватываюсь за кожаную уздечку, притягивая к себе, и неосознанно шепчу: «Тих-тих-тих, куда собрался?» А потом происходит что-то странное. Поглаживая коня, увлекаюсь настолько, что не замечаю, как дотрагиваюсь до колена Арсения. Тут меня страх прошибает не на шутку. Я поднимаю на него выпученные глаза, уже готовый отхватить, но ничего не происходит. Мой новый хозяин смотрит на меня настороженно, вдумчиво, но совсем не свирепо, и это должно было меня успокоить, но на деле происходит все наоборот. Он сводит брови, а я тону в этом напряжении между нами, таком невиданном мне доселе. Оно мягкое и волнующее, совсем не пугает, как обычно бывало у меня с боярами, когда я провинился. Я заставляю себя отвести взгляд и отступить на два шага назад от коня и его самого. Утыкаюсь глазами в маленький камешек на дороге и тихо говорю: — Извините. — А потом зачем-то роняю это слово, которым он приказал себя называть. — Господин. Не знаю какое у него было лицо — ох, как бы я хотел на него посмотреть — но ноги его дрогнули, как будто он пытался сдержать себя, и прижались вплотную к коню. — Жду вас в поместье, — бросил он мне перед тем, как из-под копыт заклубилась пыль, и он умчался галопом, оставив меня одного на краю дороги, еще больше вымотанного и с полностью пустой головой. *** Я не заметил расстояния, что преодолел, когда ближе к вечеру подходил к дому Арсения Сергеевича. Всю дорогу я пытался размышлять, что только что произошло, и как мне вести себя надобно теперь, но из толковых вещей в голове крутилось воистину ничего. Моя левая рука до сих пор ощущала материал влажной ткани на твердых костях колена, и я больше ни о чем не мог думать. А когда мне картинкой влетело в голову желание провести выше по этой обтянутой в добротные штаны ноге, настолько выше, что я почувствовал, как краснею, я и вовсе забылся и чертыхаясь себе под нос, испугал идущую за мной собаку. Ух, да что со мной творится-то? Когда же передо мной предстала огромная усадьба, от меня остались только бешеная усталость и тревожное сердце. Я сразу пошел на задний двор, боясь столкнуться ненароком с предметом моих непристойных мыслей и наткнулся на худощавого мужчину, который прислонившись спиной к входу в подсобное здание, крутил в руках ключи. Он был высокий, почти как я, с морщинками в уголках глаз, и я решил, что ему больше тридцати пяти. Он широко улыбнулся, когда заприметил меня, а потом и виляющую хвостом собаку и его улыбка стала еще шире. — Ты, должно быть, Антон, верно? — спросил он и присел на корточки, чтобы погладить мою спутницу. — Да, а вас как величать? — Я не имел ни малейшего понятия с кем разговариваю. — Ух величать, скажешь такое. Я Павел, зови меня Паша, я главный по конюшне, а ты теперича на меня работаешь. — Он поднял на меня голову и усмехнулся. — А красавицу твою как зовут? — Я еще не придумал, — у меня резко зачесался затылок, и без понятия почему так происходит именно тогда, когда я чего-то не знаю — пришлось почесать. — Она увязалась за мной, когда я шел сюда. Вообще не ведаю, чего я ей так понравился, но думаю, что теперь должен за ней приглядывать, раз она проделала такой путь ради меня. — Придумай ей имя и пусть остается. — Паша поднялся на ноги и развернулся. — Пойдем, покажу тебе, где жить будешь, а уж завтра расскажу, как у нас тут все устроено. И покормить бы вас надобно. — Оглянулся на бегущую собаку. — Ты как раз подоспел к ужину. Территория была огромная. Я уж было испугался, что придется идти далеко, только он повел меня мимо огромной барской конюшни в маленькую избу для рабочих, сразу за ней. — Тут жить будешь. Пока лето не кончится сам, а потом, глядишь, барин кого к тебе подселит. Домик был совсем маленький — сени да комната с грубкой. Хотя о большем я и мечтать не мог. У меня была своя лежанка, свой стол, свой стул и небольшой сундук под кроватью. Совершенно один! Я ушел из избы, где мы теснились вчетвером, а пришел в поистине рай на земле. Неужели в этом поместье все так живут? Видимо, мое лицо исказилось в радостном выражении восторга, ибо Паша похлопал меня по плечу и произнес: — Да уж, наверное, ты и подумать не мог. Но не обольщайся, из-за своих обязанностей ты должен находиться рядом с конюшней всегда, чтоб приготовить лошадей в любое время. — А потом настороженно: — А наш барин любит по ночам ездить. Потом он мне показал то, что у меня уже было в распоряжении, и объяснил, что я должен буду добыть сам, и повел на ужин для рабочих конюшни. Как я понял, нас было немало. И пока мы шли, он поравнялся со мной и начал тихо говорить: — Раньше я жил в этой избе. Но у меня семья, и барин разрешил мне переехать к ней в крестьянский двор, тут неподалеку. Так что мои обязанности будешь исполнять теперь ты. Но… — он запнулся и нахмурился, а потом понизил голос, что я едва мог его слышать, — мой тебе совет: ты лучше лишних вопросов не задавай и держи язык за зубами. Ох, это же точно не про меня. Папенька всегда говорил, что язык мой — враг мой, и спустя двадцать три года жизни я полностью с ним согласен. Черт, черт, черт! Я ж себя знаю, меня как потянет, так я всем все выболтаю рано или поздно, а они даже не подозревают, на что подписываются! — Эм… а что там такого страшного? Паша только предупреждающе зыркнул из-под хмурых бровей. — Лишние вопросы, Антон. Я решил воспользоваться его советом и прикусил язык. Не знаю, надолго ли меня хватит, но пока я справлялся. И когда мы уже подходили, он резко остановился, хлопнул себя по лбу и воскликнул: — Ах да! Дурья башка, чуть не забыл. Арсений Сергеевич просил сообщить, что в девять утра ждет тебя в кабинете. Меня аж передернуло. Вдруг я вспомнил, что умираю от жажды, а желудок мой скрутило в хитромудрый узел. — А он… — попытался выдавить я из себя, — не уточнил зачем? — Рабочие вопросы, наверное. Я взмолился, хоть бы это были они и только они. *** На следующий день я подхватился, когда еще было совсем рано. У меня руки тряслись, когда я умывался, а сердце ныло, когда я надевал льняную рубаху. Не хотел идти сейчас на конюшню, чтоб не нацеплять там лишних запахов, ведь мне хотелось выглядеть хорошо хотя бы в мой первый визит к Арсению. По-божески хотя бы. И чтоб занять чем-то блудящий разум, я решил пройтись. Благо, времени у меня еще было предостаточно, перекусил я остатками прошлого ужина, которые незаметно — как мне показалось — утащил со вчерашнего стола и теперь мог отдаться мыслям сполна. А они темными громадинами клубились в голове, словно рой пчел, и не прекращали меня досаждать. В итоге я дошел до широкой реки в глубине участка, мимо пышных садов и вьющихся тропинок. И тут мне в голову пришла гениальная идея — только не смейтесь — я решил искупаться. Тогда она мне показалась спасением средь белого дня — смыть с себя всю пыль вчерашней дороги и пот, въевшийся под кожу. Так что я разделся. Оставил одежду на берегу, скинув их в одну кучу, и вбежал в быстрый поток бурлящей воды. Ох, это чувство, когда окунаешься первый раз в долгожданную прохладу, и сначала тебя берет дрожь, а потом приходит невесомое наслаждение. Я нырнул в него с головой. Забылся. Плыл резко и неуклонно против течения и упивался летящим в меня сопротивлением. А потом я услышал голос. Детский. Далеко я не уплыл, ясное дело, но за вещами нужно было вернуться, и я ужаснулся, когда понял, что этот голос доносится сзади меня. Как раз там, где я оставил одежду. Будто это она со мной разговаривает. Сука. Я даже не мог перестать плыть, потому что если остановлюсь, то течение принесет меня прямо в ладони этому ребенку. А так я хотя бы был невидим за низко склонившимися деревьями. В итоге все, на что меня хватило, это подобраться к берегу и упереться ногами в дно. Я стал подбираться ближе, прячась за ивовыми ветками, и увидел на берегу — да черт, почему всегда я — совсем недалеко от моих вещей маленького мальчика. Он бросался камнями, пытаясь сделать лягушечку и что-то лопотал звонким голосом. Поодаль от него стояла девушка в скромном одеянии, скорее всего нянька, сложив руки перед собой, и легко улыбалась. — Не получается! — вдруг взвизгнул ребенок и повернулся. Она спокойно подошла ближе и взяла того за руку. — Пойдемте к вашему отцу, попросим его научить вас, — пролелеяла она, и мальчишка послушно развернулся, — а потом все-таки позавтракаем, а то Арсений Сергеевич будет переживать. Ма-а-а-ать. Если б они меня сейчас увидели, то мне не жить на этом свете больше. Но чем дальше они отдалялись, тем сильнее заходилось мое сердце. Осознало всю ситуацию и решило станцевать присядку. Вот так стоял, подгоняемый собственным страхом, и терпеливо ждал, когда они скроются из виду. Проплыл оставшийся путь до моих вещей, остановившись прямо напротив. А потом выпрыгнул из воды, словно осами ужаленный, я промчался к одежде и натянул ее прямо на мокрое тело. Со скрипом, чуть было не порвав шов на плече, но все же натянул. Что за поместье какое-то проклятое? Или это я проклятый? Но нет, такого быть не может — перед отъездом тетка Мария шептала надо мной что-то от сглаза. А я верю, что она верит. Поэтому точно нет. Быстрым шагом добрался до усадьбы, не сомневаясь, что опоздал. На входе меня встречает старичок в аккуратном одеянии. — Вы, верно, Антон, да? Смею приветствовать. Прошу, я проведу вас в кабинет. — Вот это да, ко мне еще никто так не обращался. После того, как он представился, мы всю дорогу до кабинета — на втором этаже! — проговорили. Он повел меня по устланному коврами полу, под белоснежными высокими потолками, мимо картин и закрытых дверей, за которые так и хотелось заглянуть, прямо по широким дубовым ступеням на второй этаж. Он все время говорил и спрашивал, говорил и спрашивал, и я ему рассказал чуть ли не всю свою жизнь, отбивая ее ритм по полированному дереву. И тут он остановился, легко дотронулся к моему плечу, пожелал удачи и ушел. Оставив меня один на один с резной дверью в кабинет человека, которого я больше всего боялся и желал увидеть одновременно. Собравшись с мыслями, я постучал. Не выгонят же меня в первый день, в самом деле. Надеюсь. — Войдите. — Послышался знакомый граненый голос, я приоткрыл дверь и прошмыгнул внутрь. Сквозь два огромных окна на противоположной стене пробивался яркий утренний свет и я замешкался. А потом увидел его. Арсений Сергеевич сидел слева от меня за столом, сосредоточенный и строгий и усиленно что-то выписывал на куске бумаги черным пером. — Не стойте у двери, присаживайтесь. — Он, не поднимая на меня глаз, показал кончиком пера на стул напротив стола, и мне ничего не оставалось, как пройти и сесть. Что я и сделал. Господи, я не поздоровался! А теперь уже поздно будет, да что ж со мной творится? А он еще и продолжает мне выкать, какая же я бестолочь! Вчера я долго размышлял над тем, стоит ли мне извиниться еще раз, но так и не смог прийти ни к какому выводу, улегся спать. О чем теперь жалею несусветно. Ведь сейчас мне остается только пялиться на него и судорожно перебирать слова в своей дурной башке. — Вы меня вызывали… — сглатываю ставшее комом в горле слово и выбираю другое, — Арсений Сергеевич. И вот он поднимает на меня глаза. А в следующую секунду его брови ползут вверх в удивлении. А я таращусь на него, не понимая, чего он так на меня уставился. Он макает перо в чернильницу, принимаясь писать дальше, и пытается скрыть улыбку на смущенном лице. — Антон, вы почему такой мокрый? Это сон. Это сон, это сон, это сон. Я тяну руку, чтоб смахнуть челку, как обычно делаю, и понимаю, что волосы торчат застывшими соплями во все стороны. Старый дедок задурил мне мозги и даже не сказал, что я похож на подмоченного цыпленка. Да чтоб тебя. — Я ходил на речку. Не знаю, как мне хватает смелости с ним разговаривать, но почему-то в таком виде мне уже на все плевать. — На речку? И что же вы там делали? — все-таки позволяет себе хитрую ухмылку. Да он, право, издевается. — А что вы думаете, я там делал? Купался, — и будто мне этого не достаточно, понижаю голос: — Господин. Эффект именно такой, каким я себе его и представлял — а я ой как напредставлялся. Его выражение лица незамедлительно преображается из нахального в строгое, но я же вижу — вижу! — в глазах интерес, и он сжимает его острыми зубами, не давая найти выход. — Что вы себе позволяете? Вы, наверное, не представляете, что я могу с вами сделать, просто потому что захочу! Вы хоть понимаете, с кем так разговариваете? — кричит, но я не боюсь. Ведь вижу, что это напускное, он так не думает на самом деле. Во всяком случае, мне так кажется. А он все кричит, не останавливается, ибо видит, что я спокоен. И только я думаю, что нужно изобразить благоговейный трепет, как в дверь стучат. И он тут же замолкает. Тянет неуверенное: «Да», и в кабинет заглядывает распатланная голова мальчишки. Того самого. Прямо таки спасение и наказание в одном лице. Мелко кивает мне и, ты смотри, даже не смущается. — Па-а-а, — сладко-сладко мурлычет на французский манер, качаясь на дверной ручке, — а вы меня научите лягушки кидать на речке? Арсений бросает на меня настороженный взгляд. — Ты ходил на речку? — Да, Ирина меня так и не научила, а я очень-очень хочу. — Он оставляет в покое дверь и бежит к Арсению. Тот разворачивается навстречу, подхватывает и сажает сына к себе на колени. — Пожалуйста. — Хорошо, — нежным голосом шуршит и склоняется к нему, — только давай договоримся, что впредь ты так делать не будешь без моего ведома? Тот угукает, резво спрыгивает с колен и пролепетав, что будет ждать внизу, вылетает из комнаты, кивнув мне на прощание. Молчание, что повисло между нами такое напряженное и вязкое, как кисель, который я так люблю. Но сейчас он мешает, и я осторожно делаю первый глоток. — Арсений Сергеевич, вы меня вызывали, чтобы… — Специально не договариваю, жду, когда он подхватит. — Чтобы обсудить с вами детали работы, — туманно говорит, но в себя приходит. А потом он начинает мне рассказывать мое расписание, обязанности, что и когда я должен буду делать, к чему быть готовым и еще кучу вещей, которые я силой пропихиваю в голову, чтоб не повылетало. Заканчивает и достает из верхнего ящика стола мое жалованье на месяц. И я бы порадовался, да только вот тревога меня берет колючая, и я уйти никак не могу. Жду от него вопроса и мысленно прикидываю, какой дать на него ответ. Но я не был готов к неуверенному тону и беспокойным глазам. — Антон, а вы… на речке… — Боже, ну наконец-то! Гора с плеч сорвалась и покатилась вниз. — Я там купался, а потом пришел ваш сын с нянькой, но они меня не видели, не волнуйтесь, — выпаливаю ему, как на духу. — Я спрятался за ивами, там, знаете, такие растут, а вещи мои на берегу они не заметили, так что все обошлось. Не хочу от него скрывать, хотя уверенности, что он меня не накажет, нет. Он смотрит на меня пристально, бликами в голубых глазах сверкает, и я все-таки начинаю бояться. Но таким трепетным страхом, который был, когда я впервые перешел на галоп — до этого только рысью топтался — и вот я скачу вперед, наперекор ветру в ушах, слившись с конем в одно целое, и боюсь до потери пульса остановить его. Так и сейчас, не зная, как заставить себя опомниться, я навлек на себя погибель. — Правильно ли я понимаю, что вы совершенно обнаженный, — на этих словах он тормозит, — купались в реке, в то время, как мой сын стоял в, осмелюсь предположить, шести саженях на берегу? Господи, пощади. Все правильно вы понимаете. Что мне теперь прикажете делать? — Ну-у-у, — тяну я и виновато поднимаю брови, — не совсем так. Я все-таки стоял дальше, Арсений Сергеевич, и повторюсь, меня совершенно точно не было видно. Там ива огромная растет, ее ветки прямо над речкой стелятся, такие густые, что я сам за ними ничего не видел, — зато сейчас отчетливо вижу, как Арсений закипает, начинает быстрее дышать и сжимает кулаки до белых кончиков пальцев. Но меня несет, и я не смогу перестать, это точно. — А на счет обнаженного, так нечего вам переживать, в самом деле, там вода мутная, так что я даже рук собственных не мог разглядеть. Даже если меня бы и заметили, то… Тут Арсений встает из-за стола, и я останавливаюсь. Гляди, оказывается меня можно заткнуть. Я встаю вместе с ним. Он прожигает меня взглядом, словно хочет оставить по себе дыры вместо моих глаз, и я понимаю это желание. Медленно, почти бесшумно начинает обходить стол, а я в то же время пятиться назад. Напирает, как дикий кот, что не спеша приближается к своей жертве, не давая ей ни единого шанса. Я жертва. Просто кошмар, и выхода у меня никакого нет. Уж думал сорваться и побежать к двери, но кого я пытаюсь обмануть, от него мне не сбежать. А он все наступает, пока я не упираюсь спиной в книжный шкаф и испуганно смотрю ему в глаза. Сдаться? Сказать, что сделаю, что захочет, только чтобы не так, чтобы отпустил? Он замирает в шаге от меня, и я еще немного и начну задыхаться. Будто веревку накинул и душит. Безжалостно. И мать моя праведная, такой реакции от своего тела я никак не ожидал. Не на мужика, который прижал меня к стенке и сверлит потемневшими глазами. Но мой член дергается, и с меня вырывается жалобное такое мычание. Жалкое, оголенное и до того неожиданное для нас обоих, что мы выныриваем из наваждения, и я снова могу дышать. Арсений краснеет, и я вместе с ним. А дальше такое странное чувство, будто мы должны были что-то сделать, но все обломалось, и нам теперь стало невмоготу смотреть друг на друга. До такой степени, что Арсений тушуется и, отворачиваясь от меня, идет обратно за стол. А я, прилипший лопатками к книгам, пустым взглядом утыкаюсь в пол. Не знаю, что в таких ситуациях делать надобно, но я мелкими шажками, чтобы ткань сильно не тянуло, и не было видно мое возбуждение, передвигаюсь к двери. И уже когда разворачиваюсь, чтобы потянуть за ручку, слышу дрожащий низкий голос: — Всего доброго, Антон. И я вскидываю голову, смотря через плечо, и отчаянно выпаливаю: — И вам всего доброго… — медлю, не уверен, что должен, а он так на меня смотрит умоляюще, что я понимаю — не сейчас. Не вынесу. Ни я, ни он. Так что я просто открываю дверь и выхожу из кабинета, чувствуя спиной его взгляд. *** Дальше все идет своим чередом. Паша мне помогает освоиться на конюшне, рассказывает свежие сплетни про соседских бояр, даже представляет меня своей семье. У него двое чудесных детей, если про детей вообще можно сказать, что они чудесны. Я знакомлюсь почти со всеми рабочими двора, хорошими такими хлопцами, что помогают на конюшне, мальчишками, что бегают и выметают грязь со всех углов и, конечно же, целой оравой кухарок, горничных и даже с няней Саши. Сына Арсения. Он оказывается славным малым, и мы бегаем с ним по двору, он за собакой, а я за ним, и смеемся во весь голос. Я сажаю его на самую маленькую лошадь, что у нас имеется, и вожу за поводья по территории, а он рассказывает, что он ел и какие подвиги будет совершать, когда вырастет. Попеременно. Говорит, что будет самым лучшим, а я не могу сдержать улыбки и думаю, что он уже один из самых лучших людей, которых я видел. А потом рассказывает и про Арсения. И тут мое сердце замирает. Видите ли, весь этот месяц, что я тут нахожусь, я думаю о нем каждый день. Я так часто о папеньке не думаю, как о нем. И даже не знаю, вокруг чего кружатся мои мысли, ибо ничего конкретного я так и не представляю — вру, как же безбожно вру, — но мозг раз за разом возвращает меня к его образу, когда я уже начинаю проваливаться в сон. И мне снятся сны, которыми я бы ни с кем не осмелился поделиться, а потом эти сны не отпускают, даже когда я занят делом. Когда запрягаю коней, ем, болтаю с Пашей и, что самое постыдное, когда ко мне начинает по вечерам приходить няня Саши, под видом разузнать, как он сегодня себя вел, когда я с ним возился, но я-то знаю. Чувствую. Что она ждет от меня чего-то. А я как остолоп стою, улыбаюсь, бессвязно мямлю про себя несуразные слова, пока мое воображение рисует передо мной картинки Арсения на коне. И я так и оставляю ее каждый раз одну и ухожу к себе в дом, а потом в отчаянии валюсь на лежанку и мгновенно засыпаю. Но как вы поняли, в этом тоже спасения нет. Так что я пока не придумал, что с этим делать, но делать что-то нужно. Срочно. И что самое странное, Арсений ведь тоже чувствует. Он понимает меня, я уверен. Ибо каждый раз, когда я вывожу его вороного коня, сверкающего своей гладкой кожей, с упругими мышцами и взором точь-точь, как у своего хозяина и передаю ему поводья… Ах ты ж. Меня пробивает такими уколами по телу, начиная с пальцев, которые он ненароком — зуб готов поставить, что специально — задевает. И запрыгнув в седло, он смотрит на меня долго-долго — нравится ему, видимо, смотреть сверху вниз — желает мне хорошего вечера и, вдарив стременами, несется галопом прочь от моего беспокойного сердца. Так проходят дни, за ними недели, а потом и месяцы моей службы, а я никак не могу отделаться от липкого чувства присутствия Арсения под моей кожей. Я успеваю наведать папеньку и тетку Марию, и я так счастлив их видеть, что мы сидим до глубокой ночи и делимся новостями. У них все хорошо, и у меня все хорошо, не считая того закоулка моей почерневшей души, о котором я не рассказываю. А потом возвращаюсь той же дорогой, что и пару месяцев назад, но теперь вместо негодования во мне буяет трепетное нетерпение. Да что ж это за напасть такая! Был бы это кто-либо другой, я бы уже давно пришел все обсудить. Расспросил во всех подробностях, что происходит. Но тут не могу. Только не думайте, что я боюсь, нет, совсем не боюсь. Когда он рядом, я чувствую такое облегчение, но в то же время в моей голове остаются только мухи, и я не могу связать ни слова. Думаю только о том, как бы остановить эту дудку, за звуками которой я ползу, как уж у его ног, загипнотизированный одним лишь взглядом. Но случается одно… событие. И тут-то мне впору признаться было. Пришло время собирать урожай, и все были заняты работой, уставшие и раздраженные от постоянной нагрузки. И Арсений стал все чаще выпивать по вечерам, после того, как весь его огромный особняк засыпал, и тусклый свет тенями колыхал только его опочивальню. Я-то знал, куда выходят ее окна. И вот в очередной раз — а меня Паша предупреждал, что такое может случится, и куда его в таком случае нужно отвезти — он налакался так, что буквально приполз к дверям конюшни и стал орать на весь двор мое имя. Я выбежал к нему, а он велел отвезти его: «Ну ты же… ты же должен знать, ну вот туда… ык… и вези». Я протестовать не стал. Слишком долго решал, во что запрягать коней, и должен ли экипаж иметь вверх или лучше, чтобы был открытый для непредвиденных — или вполне предвиденных — ситуаций, что в итоге, когда я все же вывел во двор двух жеребцов с легкой коляской, у которой верх откидывался, Арсений, усевшись прямо на землю своим расшитым камзолом, прислонился к стене конюшни и беспокойно дышал. Я подхватил его и поставил на ноги. Он взвизгнул, но противится не стал, только ухватился за мое плечо, когда я вытряхивал пыль с его одежды. Руки горели от прикосновений к его бедрам и бокам, но я не мог не, хотя знал, что не имею права, и за такое могли и штраф взыскать. В итоге я последний раз прошелся ладонями по камзолу, начиная с груди — там пыли быть не могло, но когда меня это останавливало — вниз до самых колен. Тех самых, к которым имел честь прикасаться раньше. Выпрямился и заглянул Арсению в глаза. А он так смотрел, мамочки, у меня чуть ноги не отказали, я бы мог упасть перед ним и преклонить голову незамедлительно. Легко мне улыбнулся и скажи он хоть слово, хоть маленькое словечко, я не сдержал бы дрогнувших мышц. Но он не сказал. Ничего. Покачивающейся походкой пошел к экипажу и ввалился на сидение. Стал ждать. Молча. А я готов был выть на всю деревню, какой же бестолочью родился. В итоге я, пытаясь не смотреть на него, уселся на место извозчика и махнул вожжами. Мучился от того, что не знал, куда его везу, и кто его примет в два часа после полуночи. Не знал, как он себя чувствует, не нужно ли ему чего, а спросить не мог. Я был слишком уязвим сейчас, слишком открыт, слишком… все слишком. Поэтому тоже молчал. И так мы ехали, пока дорога не пошла через лесок и стало совсем темно. Он наклонился ко мне. — Антон, а ты… — От моего имени и этого обращения я захлебнулся. — Можешь остановится? Мне нужно… Он не договорил, но я и так все понял. Конечно нужно. Когда мы встали посередине дороги, он вылез из экипажа и пошел в кусты. Я ждал. Не мог ни о чем думать, будто все мои мысли, роящиеся в голове за все это время, вмиг вытряхнулись, как серая пыль с его камзола. Было пусто и непривычно тихо. А потом он вернулся. Подошел к одному из коней и уперся лбом тому в шею. Начал бормотать себе под нос так тихо, что я едва мог расслышать отдельно вырвавшихся слов. Уж было подумал спрыгнуть и помочь ему сесть обратно, та только он — сколько я буду попадаться в эту ловушку? — поднял на меня глаза. И в этот момент мне вдруг стало очень нужно. Нужно, чтоб он знал, что я больше так не могу. Не могу каждый раз, как он входит во двор, отводить взгляд, когда хочется смотреть — целую вечность бы смотрел. А он все стоял, и я его выражение лица еле различал в темноте, а хотел же видеть всего, чтобы уловить каждый дрогнувший мускул, каждую ямочку на щеке, изумрудные огни в глазах. Черт, я влип, теперь уже точно. — Отвези меня домой. — Ох, так он это сказал, будто этот дом наш — общий. И мы живем с ним под одной крышей. Я и он. — Хорошо. И я отвез. Развернулся и отвез. А потом помог выйти и добрести до входной двери. Он, пошатываясь, опирался на мою руку и пару раз коснулся твердым бедром моего, отчего я покраснел гуще бабушкиной свеклы. И уже возле самой двери Арсений, нажимая на ручку, вдруг замер. Я заметил, как напряглись его плечи, и я неосознанно принял это напряжение на себя. Я что-то сделал не так? Провинился? Мне не нужно было его слушать и везти дальше, туда, не знаю куда? Но уж чего я не ожидал, что он посреди целого двора, в слабом освещении мерцающего месяца, развернется и пришпорит меня своим взглядом — ногами к полу — и я буду стоять как истукан, окутанный вязкими чарами его власти, а он — матушка родненькая — дотронется холодными пальцами к моей щеке и тихо прошепчет: — Спасибо. И бросит меня стоять так еще добрых десять минут, пока я окончательно не опомнюсь и не пойду к себе в избу и, бахнувшись на лежанку, не буду мычать его имя через беспокойный сон. *** Тут такое дело… понимаете — мне крышка. Теперь уже точно. Раньше я ходил по тонкой грани дозволенного, переступая за нее на пол шага и сразу обратно — в норку. А сейчас я вылетел за эту невидимую линию на миллионы верст и как вернуться не знаю. Сука, за что это со мной происходит? Я бегу на конюшню, матерясь, как извозчик Шеминовых — дядя Степа — а то и хуже, таких новых слов напридумывал, что у-у-у, мне бы кто за это заплатил. У меня не было ни единого шанса на помилование. Но была надежда. Она заключалась в том, что я сейчас запрыгну на лошадь и помчусь искать коня Арсения, которого так знатно проебал. Но кто же знал, что он сорвется? Ма-а-а-ать, мне точно крышка. Я ходил его выгуливать, и пока он гарцевал на месте, крепко держал его на привязи, а в следующий момент — не знаю, чего так взбесился — он дернулся так быстро и так свирепо, что я выпустил веревку и стоял, смотрел выпученными глазами, как он умчался по полю вглубь леса. Мне не жить. В лучшем случае, Арсений лишит меня жалования на всю жизнь, и я стану фактически его рабом, а в худшем… Боже, даже не хочу думать. Я добегаю к воротам, ныряю вглубь конюшни и замираю. Арсений стоит сжав руки в кулаки и смотрит так зло — сука, как узнал? — что похож на дьявола во плоти. Еще немного и задымится. Я от испуга замираю тоже, и мы стоим так, кажется вечность, оглушаемую яростным дыханием — он, как бык выдыхает через нос и вот-вот кинется на меня, будто я красная тряпка на ветру. — Арсений Сергеевич, я… — Не ведаю, как у меня язык вообще повернулся, и как я собираюсь продолжить, но он на это рычит не размыкая губ — рычит! — из глубины горла звук вырывается, а я как испуганный кролик столбенею. — Молчи. Если ты думаешь, что я спущу тебе это с рук, как все остальное, то ты глубоко ошибаешься, Антон. — И то, что он перешел на ты даже когда не пьян, совсем не радостное событие. Я потею всем телом сразу, а еще меня в жар бросает, а потом становится резко холодно и, на самом деле, я вообще не понимаю, что со мной происходит. — Ты хоть знаешь во что мне обошелся этот конь? Да у тебя всей жизни не хватит, чтоб мне его отработать! Ты вообще представляешь, что натворил? — кричит. На меня. И несет его, еба-а-ать, даже меня так не кроет, когда начинаю свои речи. Но я виноват, знаю, и страшно мне так, что я вязкий ком в горле сглотнуть не в состоянии. Он перекрыл дыхание, и я хриплю каждый раз когда выдыхаю. Арсений орет праведным гневом, будто сошел с рассказов тетки Марии про ад, пламя и наказание грешников. Да, тетя, теперь и я таков. Я согрешил. И тут он замолкает — наверное, понял, что я уставился на него, как испуганный олень — и расстегивает свой ремень. Черт, черт, черт, что же мне делать? Сердце пускается по моему телу в догонялки, оказываясь где-то в животе, а потом в горле, а потом и в ногах, и я принимаю его ритм и кидаюсь убегать. Арсений пару минут таращится на меня, а потом, достав все-таки ремень, бежит за мной. — Ты куда собрался, ирод? Да я с тебя сейчас шкуру спущу! А ну вернись, кому сказал! Но я его не слушаю, бегаю по конюшне от него и его ремня, как угорелый, перекидываю ведра, корзины, и еще бишь знает что, кидаюсь в него непонятно откуда взявшейся у меня в руках, соломой, пугаю коней, что они начинаю беспокойно топтаться, фыркать и ржать, и умоляю — кажется, умоляю — пощадить. Ха, как будто он меня послушает. Он бежит за мной еще более свирепый, дышит загнанно и замахивается. Ай! Боль расползается по спине с неведомой скоростью, толкает, и я, оглушенный ударом, падаю на колени. Не в силах пошевелиться, когда Арсений тащит меня, как кота, которого собирается утопить, к раскиданному сену в глубине конюшни. И я не запоминаю, как оказываюсь стоять, упираясь руками в землю, со спущенными штанами и вздернутой кверху задницей. Она покачивается, как лист на ветру, со стороны в сторону, а я только и слышу, как он шипит: — Мне надобно было сделать это уже давно. И бьет. С размаху. Совсем не жалея. Меня раньше уже секли розгами, но это оказывается совершенно другое. То были укусы на коже, которые чувствуешь спустя какое-то время после удара. А это… Я выгибаюсь и кричу, и мой мозг наконец-то выходит из отключки. Избегать эту ситуацию не выходит, и он принимается искать другую тактику для сохранения рассудка. Но мне кажется, у него ничего не получится, ведь мне так больно, так больно, что в какой-то момент, начинает казаться это даже приятным. Приятная боль. Да я с ума сошел, как вообще такое может быть, чтоб нравилось, когда тебя бьют. Но, видимо, моему телу и правда нравится. Етить вашу мать. Арсений не останавливается, со свистом, словно стайка диких птиц, прорезает воздух и оставляет жесткие красные полосы на моей коже. Мне даже видеть их не нужно, чтоб понять, что они там есть. Они горят огнем таким обжигающим, и с каждым новым шлепком поверх предыдущих, он разгорается все ярче, и вот оно — я чувствую, как этот огонь словно ползет по моему позвоночнику вверх, заливая спину, ноги и доходит до головы, врываясь в нее бешеным удовольствием. И это ну… я такого еще никогда не испытывал. В какой-то момент, я вдруг понимаю, что уже не кричу. Я стону, да так надрывно, громко и бесстыже, как никогда в своих фантазиях. Отмечаю каждый взмах ремня своим возбуждением. Господи, не останавливайтесь, прошу. Не вижу Арсения сейчас. Мне стыдно на него обернуться. Не знал, что я такой, что я мысленно буду молить бить меня еще и еще и подставляться под удары. Ах… з-зараза. Еще б немного и не мысленно. Прикусываю язык и чувствую, как по мне текут струи пота, щипают липкими полосами, я не могу больше, не хочу, но Господи, что со мной не так, я ведь… Да… еще… пожалуйста-а-а-а. Наверное, я его испугал, потому что он останавливается. Слышу его частое дыхание и фырканье лошадей. Сука, про них совсем забыл, наверное, они теперь не подпустят меня и близко от страха. Арсений молчит. Скорее всего, подумал, что я больной. Конечно, а что еще может быть, раз я умолял его хлестать меня еще и еще. Боже, какой стыд. Я тоже дышу не лучше, сорванным голосом хриплю и пытаюсь смочить горло вязкой слюной. И тут, когда что-то соленое попадает мне на губы, я понимаю, что плачу. Плачу. И это слезы совсем не такие, когда тебе плохо. Мне хорошо, черт, до сволочного хорошо. Я будто плавлюсь под нахлынувшими ощущениями. Еще не хватало разреветься тут перед Арсением. Да что со мной творится-то? Я падаю на живот и утыкаюсь лицом в сгиб локтя. Не хочу, чтоб он меня таким видел. Надеюсь, что он сейчас уйдет, и я больше никогда его не увижу. Но тут он накрывает меня своим телом. Матерь божья. К разгоряченной коже, такой чувствительной, что… Ах-ты-ж. Я не вынесу. Он прижимается бедрами и сквозь жесткую ткань штанов я улавливаю четкие очертания его возбуждения. Упирается рукой по левую сторону от меня и целует в плечо. А потом в шею, заднюю ее часть, в спину, проходится по позвонкам. Я содрогаюсь от каждого касания, а слезы все катятся и катятся, выжигают полосы на моем лице, а он все целует и целует, и мой мозг, кажется, отключается. Арсений шепчет что-то прямо мне в кожу, а я разбираю только свое имя. А потом он опускает руку и нежно так, еле касается места, куда он только что опустил тридцать ударов ремнем. Я шиплю. А он выдыхает мне на ухо протяжное «Ш-ш-ш», и мое тело бьет дрожь. Мелкая-мелкая. Будто прохладным ветром подул и, вместе с этим зажег там внизу целый костер. Ах, как он меня гладит, за что я это все заслужил? — Антон, — зовет меня, касаясь губами места за ухом, — посмотри на меня. Господи, нет. Только не это. Не хочу, не надо, не просите. Я не смогу сейчас взглянуть в ваши глаза. Да что ж такое-то? С меня вырывается такой жалобный звук умоляющий, и я мотаю головой из стороны в сторону. Арсений отодвигается. И я мычу, будто он оторвал часть меня. Будто он — моя вторая кожа. Но горевать мне не дает, хватается за мой таз, и я опять оказываюсь на коленях с поднятым задом. А он же близко совсем, ну куда. Щеки начинают гореть, и я даже обернуться и посмотреть на него не могу. А потом слышу, как он сплевывает. Мать. Это еще что? — Посмотри, — сипло так, у меня член дергается от его приказа, — Антон. Я боюсь, трясусь в нетерпении и жду его касаний. Хочу его. Извращенец хренов. Но посмотреть не решаюсь. Не сейчас. Может позж… Ах, ебать. Он влажным пальцем проводит сверху вниз и останавливается там, где не должен был остановиться. Я замираю. Ну нееет. О Господи, он водит пальцем круги и, кажется, я скулю. Точь в точь как моя собака, когда хочет есть. Но я-то есть не хочу. Не представляю, чего мне надобно, но то, что он делает, оказывается таким приятным, что, наверное, этого. Будто он знает все места на моем теле, где мне хорошо — в одной точке особенно, и он вводит туда палец. Ох, матушка родная. Да чтоб тебя. Я впервые слышу, как он стонет. Так надрывно, словно хотел сдержаться, но не смог. Хочу еще. Хочу купаться в этих стонах. Я чувствую, как сжимаюсь вокруг его пальца, и как мое тело медленно впускает его в себя. Арсений склоняется надо мной и целует между лопаток — лижет, прикусывает, выцеловывает, — а внутри вытворяет что-то невероятное. Подо мной уже мокро, от пота, слез и смазки, что натекла с члена, а теперь и его слюны, когда он языком расписывает мне спину. Я теряюсь от обилия ощущений, и тут он сгибает палец и сажает меня на крючок. Будто ловит на удочку. Начинает двигать им то сгибая, то разгибая и… происходит что-то странное. Будто у меня внутри засела точка, которую он выманил на свои зазывания, и она взорвалась, стрельнув прямо мне в голову, и это все… невыносимо. Я стону, выгибаюсь под его пальцами, кручу задом, и он стонет со мной. Вместе. А потом он доводит меня до такого состояния, детали которого, я и не вспомню. Просто… ах… хочу чтоб он коснулся меня, вот прямо сейчас, ибо я не вынесу больше этого. Слишком много для одного меня. — А-а-а… — хотел сказать его имя, а вышло вот это. Но каким-то образом он понял и обхватил мой член своей ладонью. И она такая мягкая и так осторожно скользит, что мне мало. Его мало. Хочу больше, резче, всего его хочу. Д-а-а-а... пожалуйста… сделайте так еще. Я толкаюсь жестко, требовательно, и Арсений ахает от неожиданности. А потом меня уносит. Прямо в объятия головокружительного течения реки, которую я выплескиваю на грязный пол конюшни, пока он трахает меня пальцами. И больше не в силах держаться под трясущимися ногами, валюсь прямо в это мокрое месиво. Мне так плевать сейчас. Арсений склоняется надо мной и упирается руками по обе стороны от меня. А меня лихорадкой бьет по телу, и это так хорошо, так приятно… у меня слов нет. Он настолько рядом сейчас, я ощущаю дыхание на своей шее. Так что… хочу его видеть. Пытаюсь открыть слипшиеся глаза и поворачиваю голову в сторону. Боже. Его губы так близко, что я мог бы… мог бы податься немного вперед и коснуться их своими. И он бы позволил. Но я не хочу так. Хочу, чтоб он сам подарил мне этот поцелуй. И он дарит. С упоительным стоном, он тянется ко мне и дотрагивается до моих губ — совсем невинно, будто он целует меня перед причастием, но даже так я не могу сдержать ответного мычания. Внутри все жжется от упоения. Он нежно проходится языком по моей нижней губе, и я раскрываю рот для поцелуя. Тормозит на секунду, а потом мокро толкается внутрь, и я умираю окончательно. Меня словно вывернули наизнанку и сжали в маленький клубок прерывистого дыхания между его и моим ртом. Мы целовались вечность, пока меня не охватил страх, что это все сейчас закончится. Что он встанет и уйдет. Что ему еще остается делать? Черт. Я не хочу, чтоб он уходил. Хочу, чтоб ему стало так же хорошо, как и мне. Поэтому я высвобождаю руку и дрожащими пальцами ухватываюсь за ткань его штанов. Сжимаю ладонь и… Мамочка родная, как он пульсирует. У меня в ушах так не пульсирует, как у него в члене. Будто сердце сейчас бьется там, а я беру и сжимаю его пальцами. Ох, как он стонет мне в рот, когда я так делаю. От одних его звуков можно кончить еще раз. А потом он отстраняется, совсем немного, чтоб прошептать мне: — Тебе… тебе не обязательно. — Но я, — хриплю пересохшим горлом, — хочу. Позвольте мне, прошу, — и понимаю, что сейчас можно, — Господин. Он что, рычит? Это я его довел до такого? А-а-а хочу еще. Всего его хочу. Он толкается мне в ладонь и если это не «Да», то я не знаю, что это. Он встает, и я поднимаюсь за ним. Сажусь на колени, они ноют тупой болью, но мне она тоже нравится. Как и утихающее жжение на ягодицах. Хватаюсь за его штаны и стягиваю их до колен. Арсений уставился на меня таким замутненным взглядом, что я чувствую себя полным похоти и разврата. У-у-ух, как я оказывается могу. Могу его довести. Единственное, дальше что делать, не имею ни малейшего представления. Но мне хочется, и его член так дергается, что я понимаю — ему хочется не меньше. Обхватываю его ладонью и невольно содрогаюсь. Он будто налился кровью и такой горячий, что я ну… дую на него. Я этого не планировал, воздух вышел сам по себе, но Арсений откидывает голову назад и мычит. Так что я делаю так еще раз. Капля его смазки течет вниз прямо к моим сжатым пальцам — пытаясь поймать ее языком, я выставляю его вперед. Арсений громко выдыхает и втягивает живот. Словно готовится. Ох, как же он отзывается. Я тяну языком снизу вверх прямо по капле, чтоб в конце облизать его головку по кругу. На вкус он такой странный — терпкий, но в то же время сладкий и, наверное, это и есть вкус Арсения. Я облизываю его всего, а когда заканчиваю, Арсений тянет ко мне руку и дотрагивается дрожащими пальцами к моей щеке. Я поднимаю голову. Он смотрит на меня под пеленой сплошного нетерпимого удовольствия, и я ерзаю на своих пятках — ягодицы больно щипает. Ах ты ж, как он так делает? А потом он с хрипом выдыхает: — Открой рот. И я открываю. Сейчас, заколдованный его взглядом, сделаю все, что он мне скажет. Он берет член в свою ладонь и осторожно проводит головкой по нижней губе. А потом и верхней. Кружит, оставляя влажный след, а я не знаю, что делать. Ухватываюсь за его бедра и, не подумав совсем, что это может быть больно, крепко сжимаю. И тут на меня нахлынуло — не знаю как дошло — но я вдруг почувствовал, что Арсений просит меня. И это не я сейчас стою на коленях весь в поту, сперме и соломе, до бесстыжего неприкрытый, а он оголяет передо мной свое желание и весь оказывается в моей власти. Ух, как меня шандарахнуло. И я позволяю ему. Сам насаживаюсь на его член, и тот утыкается головкой в небо. Неглубоко, но он запрокидывает голову и дарит мне медовой сладости стон. Поэтому я продолжаю опускаться. Не знаю на сколько бы меня хватило, но он руку не убирает, так что я могу сомкнуться губами возле его пальцев. И вырвать еще один, прямо с глубины его грудной клетки. Боже, как это все неправильно. Я пылаю от бешеного желания отдать ему все, что у меня есть, и себя в придачу. И чтоб он принял, как принимает меня сейчас — неумелого, с горящими ягодицами и глазами полными слез. Он сжимает свой член в ладони, и я накрываю ее своей. Медленно веду вверх — руку и себя, — а потом вниз до упора. Арсений страдальчески всхлипывает, и я поднимаю на него глаза. Смотрит на меня с высоты своего роста, с полыхающими щеками, потный, дрожащий и полностью мой. Да-а-а, именно этого я и добивался. Я продолжаю подниматься и опускаться, а он помогает мне своей рукой, пока моей слюны не становится столько, что она течет по подбородку. Я не хочу останавливаться и сглатывать ее. Только не сейчас. Второй рукой я тянусь вверх и дотрагиваюсь кончиками пальцев до его живота. Блуждаю по его телу медленно и осторожно, глажу все до чего могу дотянуться, пока мой рот продолжает насаживаться на его член. Он начинает стонать чаще, громче, так, что я вновь слышу фырканье возмущенных коней и усмехаюсь. А потом он поддается мне. Я четко чувствую, как его член становится тверже. Как Арсений перестает себя сдерживать. Как начинает глотать звуки, когда они выходят из него, складываясь в бесконечный поток слов — и опять я улавливаю только мое имя. Как он, содрогаясь под моими пальцами, кончает мне прямо в рот. Уфф. Я отстраняюсь и проглатываю все, что он мне подарил. Пока Арсений купается в муках блаженной неги, я не смею пошевелиться. Жду его. Боже, как мне понравилось — я готов повторить еще и еще, сколько бы он позволил. Наконец его ресницы задрожали, и он смотрит на меня. Оглушает своим вздохом. А потом зарывается рукой в мои спутавшиеся волосы и начинает перебирать их нежными касаниями. Заглядывает в глаза и — у меня не хватает воздуха — как он обливает меня благодарностью. Я задыхаюсь под его взором. А он как ни в чем не бывало — будто так и должно быть — улыбается мне — выкачивает воздух до последнего. Я остаюсь пустым и весь в его власти — и наконец понимаю. Он рывками выбивает из моих легких всю ту жизнь, которая у нас была до, и бережно, трепетным дуновением, предлагает мне то, что у нас будет завтра.