Долгая ночь

      Посмотрев на часы, Лёха едва сдержал крепкое словцо. Без двух минут четыре… Ровно в четыре за ним снова придут. Лексы всеми возможными средствами склоняли его к сотрудничеству. Средств они не выбирали. От Лёхи требовалось одно — подписать контракт, по которому он обязался служить Безмолвному «до смерти или до тех пор, пока сюзерену не будет угодно отпустить своего слугу». Но тут нашла коса на камень. Лёха оказался крепче, чем узники, с которыми до этого имели дело лексы.              Алиса что-то говорила, но слова пролетали мимо ушей. Лёха уловил только общий смысл.              — Думаю, справимся.              Собраться. Успокоиться. Лёха, переведя дыхание, улыбнулся и сказал:              — Верю. Но не думай, что это что-то меняет.              — То есть? — смесь изумления и гнева на лице Алисы заставило Лёху похолодеть. Собрав в кулак всё мужество, он произнёс:              — Ты предала присягу. Предала всех нас. А значит, предала меня. И этого я не смогу тебе простить.              Расчёт оказался верным. Алиса вспыхнула, как охапка сухого хвороста. Побагровев, она вскочила и пулей вылетела из комнаты. Лёха облегчённо выдохнул. Конечно, Алиса сильно обиделась, и несколько дней будет на него дуться. Но самое большее через неделю она остынет, и они помирятся. А видеть то, что сейчас произойдёт, ей ни к чему. Пусть Алиса заблуждается, что он тут живёт как у Бога за пазухой. Рано или поздно она всё равно узнает правду. Но пока что… нет.              Дверь камеры снова открылась. В камеру вошёл лекс-сержант в тёмно-лиловой броне вместо привычной синей. Без дальних слов поманил Лёху пальцем, развернулся на носках и вышел. Лёха поплёлся за ним. Он знал, что, если не пойдёт сам, сержант вызовет ещё пару лексов, и они втроём поволочат его по полу, как куль с навозом. Его и так ждут не самые приятные два часа, и не стоит растягивать сомнительное удовольствие.              Сержант, пройдя по коридору шагов тридцать, развернулся к левой стене и вдавил слегка выдающийся вперёд кирпич. Часть стены отъехала в сторону. За ней оказался точно такой же короткий коридорчик, заканчивающийся железной дверью. Когда Лёха прошёл за сержантом, стена встала на место, а дверь открылась с громким ржавым скрежетом. Сержант посторонился. Лёха первым прошёл в дверь, чувствуя, как в животе у него холодеет.              Комната больше всего походила на средневековую пыточную. Единственным предметом интерьера, не вписывающимся в такой образ, был письменный стол, заваленный бумагами, среди которых терялись чернильница с перьевой ручкой и набор печатей. В нескольких шагах от стола стояла импровизированная дыба — железная кровать, к боковинам которой были пристёгнуты цепи с браслетами на концах, а в подножии — ворот. Прутья, из которых было сделано ложе, прикрывалось тонкой периной. Напротив дыбы стоял шкаф с открытыми дверцами, на полках которого были в аккуратном порядке разложены пыточные инструменты, при виде которых Лёха непроизвольно поёжился. Он не понаслышке знал, что это такое. Остальные инструменты, которые не помещались в шкафу или просто использовались чаще других, лежали в тележке, по-идиотски заботливо прикрытой стиранной тряпочкой.              Пыточной камерой заведовали ещё двое лексов, носивших точно такую же тёмно-лиловую броню — отличительный знак «внутренней безопасности». В этих застенках добывалась любая информация, раскрывались самые изощрённые преступления. Но чаще всего пыточную камеру использовали высокопоставленные офицеры в своих интригах. Под пытками любой круд признавался во всех преступлениях, после чего отправлялся на виселицу. Палачи за такую помощь стабильно получали на лапу.              — Руки вверх, — коротко скомандовал сержант, подходя к Лёхе сзади.              Лёха поднял руки. Сержант одним движением сорвал с него робу. Лёха поёжился — на этот раз от холода. Пыточная камера находилась в довольно холодном подвале, а из одежды на нём остались только короткие штаны до колен.              Подошедшие лексы взяли Лёху под руки, подвели к кровати. Положили на перину, пристегнули браслетами, пару раз крутанули ворот — недостаточно для того, чтобы допрашиваемый почувствовал боль, но достаточно, чтобы кожа натянулась. Сержант жестом отогнал подчинённых от дыбы и подошёл к ней сам. В руках у него уже были две короткие резиновые палки, соединённые проволочной петелькой. Лёха невольно поморщился. От глаз сержанта это не укрылось.              — Боишься? — лекс глухо усмехнулся. — Ты ведь знаешь, одна подпись — и всё закончится…              — Чёрта с два! — выплюнул Лёха. — Моя верность присяге сильнее любой боли, которую ты заставишь меня вынести!              Сержант, усмехаясь, приложил проволочную петлю к коже. По проволоке проскользнула искра, оставив ожог. Лёха сдавленно зарычал.              — Всё закончится… — повторил сержант. — А ведь это — только начало.              Лёха упорно помотал головой, насколько это было возможно в его положении. Сержант, равнодушно пожав плечами, продолжил. Проволочная петля искрила и трещала, оставляя на груди и животе страшные ожоги. Лёха кусал губы, сплёвывал розоватую пену, окрашенную кровью, сдавленно рычал от боли, но не говорил ни слова. Наконец сержант отложил шокер. Поправив шлем, сказал, плохо скрывая невольно проступившее уважение:              — А ты упрям. Но тебе это не поможет.              Пытки продолжались больше часа. Исчерпав до дна всё своё изощрённое воображение, но не добившись никакого ощутимого результата, сержант, раздражённо матерясь, куда-то убежал. Лексы последовали за своим командиром. Лёха остался в гордом одиночестве лежать пристёгнутым на железной кровати. Сознание от боли мутилось. Лёха не знал, сколько прошло времени — час или год, когда за дверью пыточной снова раздались шаги.              — Пытать может всякий. Дурное дело нехитрое, сержант. Но болью его, видимо, и вправду не сломать.              — Мне не нужны советы. Мне нужны результаты!              — Результаты будут. Об этом не волнуйтесь.              — Надеюсь… Очень уж мне не хочется спускать с Вас шкуру.              — Я не боюсь угроз. А теперь отойдите. Дилетанты только помешают моей работе.              В пыточную камеру вошёл круд в жёлтом халате. Пододвинув к кровати стул, до того стоящий за столом, он сел. Погладил Лёху грубой, как пергамент, рукой по волосам.              — Я ничего подписывать не буду! — выпалил Лёха. — Никакой пыткой Вы…              — Тс-с, — голос круда был тихим, мягким и почти нежным. — Всё закончилось. Больше никаких пыток.              — Я не верю, — прохрипел Лёха — неожиданно сорвался голос.              — Я обещаю, — мягко повторил круд. — Больше не будет боли. Тс-с. Успокойся.              Полный круд продолжал что-то говорить, поглаживая Лёху по волосам, но он уже почти ничего не слышал. Помутнённое сознание провалилось во мрак.              Алиса сидела во главе стола, слушая витиеватые речи капитанов лексов. Те поочерёдно вставали и распинались о трудной ситуации на тюремном мире. Шон многозначительно ухмылялся, но благоразумно помалкивал. Он как никто другой знал, что лезть вперёд кайзера — плохая примета. Наконец последний капитан закончил своё выступление. Алиса встала, одёрнула плащ, который, к слову, страшно её раздражал, и заговорила:              — Ну что же, я вас услышала. И должна сказать, что две трети ваших слов — это дешёвое оправдание. Аналитический отдел предоставил информацию, и она в большинстве своём не соответствует тому, что вы говорите. Как вы это объясните?              Повисшая тишина была гробовой.              — Никак, — резюмировала Алиса. — Отлично. Отлично, нечего сказать. Не говоря уже о том, что лекс-сеньор предоставил мне информацию о вашей работе. Не думаю, что заключённых настолько сложно держать в руках…              — Прошу прощения, кайзер, — подал голос один из капитанов. — У нас штат ограниченный, а действовать поодиночке не просто сложно, а опасно, и…              — Довольно, — Алиса подняла руку. Рукав сбился, обнажив предплечье. Над столом разнёсся дружный изумлённый вдох. Опомнившись, Алиса поправила рукав и повторила: — Довольно. Я понимаю всё это. Тем не менее, это не оправдывает вашего бездействия. Я понимаю, что задача, поставленная перед вами, далеко не лёгкая. Но, тем не менее, вполне выполнимая, даже с сокращённым штатом и отсутствием поддержки военных.              — То есть… — начал тот же капитан, но получил тычка локтем от соседа, закашлялся и замолчал.              — Да, вероятнее всего, войска не прибудут. Но об этом не должен знать никто за пределами этого зала! — Алиса треснула кулаками по столу. — Узнаю, что кто-то проболтался — прикажу язык вырвать, так и знайте. Теперь к делу. Главная проблема не в сокращённом штате лексов, а в разнузданной бюрократии и слишком жёстком следовании законам и традициям. Да-да, вы не ослышались. Я изучила свод ваших законов и всё, что он у меня вызвал — это чувство испанского стыда и вопрос, какой кретин их писал! Он явно думал, что работает в кроличьем питомнике… Поясню. Законы слишком жёстко защищают заключённых. Спора нет, это предотвращает произвол и помогает прижать к ногтю карьеристов, которые готовы по головам идти к повышению, но вместе с тем даёт заключённым слишком много свободы. Конечно, опускать их до рабского положения нельзя… И всё же каждый, каждый должен знать, что попал сюда не просто так! Если позволить каждому работать по желанию своей левой пятки, всё производство встанет! Заключённые должны знать своё реальное место. Должны знать, что там, за пределами тюремного мира, их ждёт расстрел на месте, и что единственное для них спасение — это вкалывать, вкалывать и ещё раз вкалывать! Антисты по моему распоряжению немного смягчили режим — повысили паёк, дали один выходной в неделю и так далее. Это был пряник. Теперь настало время кнута. Важно не только показать, что те, кто хорошо работает, будет хорошо жить, но и обратную сторону медали. Те, кто страдает ранним склерозом, могут начать записывать. Система наказаний ужесточается. Неявка на рабочее место — лишение суточного пайка. Опоздание без уважительной причины более чем на две минуты — лишение пайка. Самовольное оставление рабочего места — карцер. Больше одного опоздания в неделю — карцер. Участие в бунте — карцер, урезание пайка и повышение срока до пожизненного. Если на момент бунта заключённый имел пожизненный срок — расстрел. Нападение на антиста или лекса — расстрел на месте. Незаконное овладение оружием — расстрел. Убийство — и неважно кого — лекса, антиста или другого заключённого — расстрел. Но никакие, даже самые жёсткие меры, не будут действовать, пока вы доступным языком не донесёте до заключённых: даже самое малейшее преступление неотвратимо несёт за собой наказание!              Гневная речь сопровождалась активной жестикуляцией и стуком кулаками по столешнице и была щедро приправлена крепкой флотской бранью, которой Алиса в своё время набралась у Адмирала. Капитаны подавленно молчали. Шон по-школьному поднял руку. Алиса кивнула, садясь на место. Речь опустошила её.              — Кайзер совершенно права, — лекс-сеньор встал. — Если не закрутить гайки, то рискуем упустить этот мир. Если есть несогласные, поднимите руку.              «Если у вас нет планов на ближайшие недели три, которые вы проведёте в карцере», — мысленно закончила Алиса. Разумеется, действительно в карцер никто бы не отправился. При всех своих тараканах Алиса тираном не была.              — Несогласных нет, — подвёл итог Шон после двух минут молчания. — В таком случае совет объявляется закрытым. Свободны.              Загремели отодвигаемые стулья. Оставшись наедине с лексом-сеньором, Алиса сползла по спинке своего стула и раздражённо пробубнила:              — Шваль…              — В чём-то Вы правы, кайзер, — осторожно сказал Шон. Хоть времени прошло немного, он уже знал, что с кайзером, когда она не в духе, шутки плохи.              Алиса встала, поправляя китель:              — Мне срочно нужна встреча с психотерапевтом. Лакт!              В зал совета заглянул Лакт. Всё время он на правах адъютанта кайзера терпеливо ждал под дверью.              — Передайте Баку, что я его вызываю. Пусть поднимется ко мне в кабинет через час.              — Есть.              Когда сержант ушёл, Алиса развернулась на носках к Шону:              — Есть какие-то ещё дела?              — Пока никаких. Тем более, Вы не в том состоянии, чтобы работать.              — Справедливо, — Алиса кивнула. — Если что-то произойдёт — немедленно знайте… дайте мне знать.              — Есть, — Шон приложил к шлему два пальца. — Я провожу Вас до кабинета.              В своём кабинете Алиса плотно поела, залилась по самые брови чёрным кофе и расположилась в кресле. Посмотрелась в зеркало, грустно улыбнулась: синяки под глазами, прилипшие ко лбу налакированные пряди волос и общее выражение лица, которое без мата описать невозможно. А всего-то пару дней «поцарствовала». Ей помимо личного психотерапевта не помешал бы ещё и личный стилист и гримёр, иначе через неделю-другую кто-то из подчинённых, увидев её, побежит за святой водой, приняв кайзера за свежеразбуженного голодного вампира.              Посмотрев на часы, Алиса приподняла брови: прошло уже больше полутора часов, но Бак не торопился. Постучав в стену между кабинетом и караулкой, Алиса громко спросила:              — Лакт, Вы вообще Бака вызвали?              — Так точно! — донеслось из-за стены.              Алиса хмыкнула. Вообще-то можно было дойти до караулки или отправить запрос по пневмопочте. Но это было слишком просто и скучно.              Соблюдая все традиции дешёвого жанра, кто-то постучал в дверь.              — Открыто! — буркнула Алиса.              Вошёл Бак, на ходу поправляющий пенсне. Сев на второй стул, он мягко произнёс:              — Прошу прощения, кайзер. Возникла срочная работа.              — Мне казалось, что Вы — мой личный психотерапевт, — заметила Алиса.              — Конечно. Но это не значит, что у меня нет больше работы. Итак, Вы хотели со мной о чём-то поговорить?              Алиса хотела что-то сказать, но неожиданно даже для себя выпалила столь длинное многоэтажное ругательство, которое вряд ли смог бы построить даже сам Адмирал. Закончив материться, девушка закрыла лицо ладонями и медленно заговорила:              — Эта чёртова власть меня выматывает. Психиатр в своё время запретил мне даже кораблём управлять, не то что целой планетой!              — Власть — тяжёлое бремя, как бы избито это не звучало, — флегматично сказал Бак. — И Вы слишком юны, чтобы нести его. По меркам Круд Доминус Вам всего год с небольшим. А ведь по нашим законам к управлению даже одной планетой не допускаются лица моложе десяти лет. Нет достаточно крепких нервов, жизненного опыта, наработок шаблонных действий в экстренной ситуации… Без всего этого невозможно эффективно управлять планетой.              — Вроде того, — буркнула Алиса сквозь ладони.              — На Вас и так многое свалилось, судя по всему. Вы в восемнадцать стали адмиралом, в двадцать один — адмиралом флота. Примерно тогда же потеряли конечности. Возможно, гангрена или серьёзное ранение.              — Я и без Вас знаю свою биографию, Бак, — хмуро сказала Алиса, опуская руки. — К делу.              — Кайзер, в психотерапии необходимо досконально разобраться в прошлом, чтобы понять, откуда растут ноги у проблем.              — Слушай, Склифосовский, — очень тихо яростно сказала Алиса, — если ты прямо сейчас не перестанешь мне залечивать всякий бред, я тебя вот этими руками в детские психологи переведу.              — И давно Вы испытываете проблемы с самоконтролем? — невозмутимость Бака оказалось совершенно невозможно пробить.              — Примерно с тех пор, как надела погоны, — неохотно буркнула Алиса. — То есть четыре года.              — Подвергались в детстве насилию?              — Нет. За исключением пары недель, когда мне было двенадцать. Тогда… скажем так, оказалась в заложниках у одного старого бандита.              Бак поправил пенсне:              — Неприятная история… Вы потом пересекались с этим, как Вы выразились, бандитом?              — Он долгое время был для меня вторым отцом. Уже постфактум.              Воспоминания об Адмирале снова больно сжали сердце. Столько лет он был ей отцом, братом и другом в одном лице… и вот его нет. Адмирала убили, а она, Алиса, теперь служит его убийцам.              — Жизнь весьма парадоксальна и порой очень жестока, кайзер.              — Вы что, мысли читаете?! — Алиса смахнула со стола стопку папок.              Бак вместо ответа показал себе на лоб. Только после этого Алиса увидела у него на голове тонкий ободок.              — Телепатическое устройство, кайзер. Такое же использует Безмолвный, не к ночи будь помянут. Поначалу это было только его прерогативой, потом подобные начали выдавать работникам медицины и социальных служб. Далеко не каждый пациент может внятно объяснить, что и где у него болит… ну или просто не хочет изливать душу постороннему, особенно если это психотерапевт, психиатр или… ну, понятно. Но с каждого, кто получает такое устройство, берут письменную клятву никогда не использовать его в личных целях. Нарушение такой клятвы ведёт…              — К небесной каре? — съязвила Алиса.              Бак снова поправил пенсне и серьёзно ответил:              — К смертной казни. Одно-единственное использование телепатического обруча не по назначению — об этом быстро узнают и поставят нарушителя к стенке. После каждого его использования просвечивают мозг, извлекают воспоминания о целях применения и… ну, Вы понимаете.              — Это не оправдывает, что Вы залезли мне в голову.              — Иначе я не смогу Вам помочь, кайзер.              Алиса подняла руки:              — Чёрт с Вами. Узнаю, что Вы что-то не то из моей головы извлекли — самолично вздёрну на воротах крепости.              — Справедливо. Теперь к делу. Подсознание плохо считывается, но всё же я вижу кое-какие тревожные признаки, отдалённо похожие на… на симптомы тяжёлого психического расстройства. Выражаясь простым языком, Вы за несколько лет надорвали свою психику. Теперь по-хорошему ей нужен долгий период восстановления. Антидепрессанты попить, на отдых съездить. Как говорится, море, солнце, песок… и желательно близкий человек рядом. И у власти Вам оставаться нельзя. Ни под каким видом.              — Пока я не окончу свои дела здесь, никуда деться не смогу, — холодно ответила Алиса. — Ваша военная клика мне жизни не даст.              — Кайзер, это всё понятно. Но кое-какие меры придётся принять уже сейчас, иначе возникает реальный риск сойти с ума. Или ещё чего похуже.              — Чёрт с Вами, — Алиса выбросила белый флаг. — Но со своего поста я не уйду, пока не получу резолюцию маршала.              — И через сколько планируете её получить?              — Самое большее — два месяца.              Бак покачал головой:              — Нереально. Столько времени Вы даже на транквилизаторах не протянете.              Прикрыв глаза, Алиса спросила:              — Хорошо. Сколько у меня времени?              — Три недели. Максимум — месяц. Потом могут наступить необратимые изменения психики.              — Проще говоря, крыша поедет? — сухо спросила Алиса.              — Если грубо — то да. И для Вас это может кончиться чем угодно, вплоть до смирительной рубашки.              — Месяц… — медленно повторила Алиса. — Хорошо. Пусть будет месяц.              — Кайзер, это серьёзно. Я сделаю всё, что смогу, но ничего не обещаю… Я давал клятву именем Безмолвного, что ни один разумный не останется без моей помощи, если в моих силах её оказать. Для круда нарушить такую клятву немыслимо.              — Догадываюсь, — буркнула Алиса. — Культ личности…              — Может быть и так. Но это нисколько не умаляет его заслуг. Безмолвный — объединитель расы крудов, прекративший междоусобицы и поведший нашу расу к звёздам. Кроме того, он до сих продолжает править, а это кое о чём говорит. Желающих отобрать у законного императора трон всегда было немало… Впрочем, нет, не в этом случае. На Безмолвного молятся абсолютно все круды, его почитают на каждой планете — даже на тех, на которых он отродясь не бывал. Я уже не говорю о том, сколько произведений искусства было создано в его честь… Как-то мне довелось побывать в его дворце на Круд Доминус. На втором этаже, где располагается тронный зал, все стены были увешаны его парадными портретами. Придворные художники расстарались. Как мне шепнул старший, Безмолвному это не очень нравится, но приходится держать марку перед подданными.              Алиса потёрла переносицу:              — Любой император должен выглядеть в глазах своего народа редкостной самовлюблённой сукой, иначе его не поймут.              — Именно так, — Бак кивнул.              — Самого Безмолвного-то видели? — зачем-то спросила Алиса.              Бак покачал головой:              — Не довелось. Да оно и к лучшему. Безмолвный редко показывается на глаза простым смертным. Право войти к нему имеют либо ближние придворные, либо некоторые граждане. И, как правило, для вторых эта встреча становится последней в жизни… Если к Безмолвному доставили незнатного круда, не имеющего права входа во дворец, то это может значить только одно. Этот круд совершил тяжёлое преступление, но вина его не доказана. Если суд не может предъявить чёткого обвинения, то подсудимый имеет право требовать, чтобы его доставили к императору, и тот уже сам решил его судьбу. Хватает и среди нас тех, кто верит в «императора-батюшку», который всё поймёт и простит. Но практика показывает, что в редких случаях Безмолвный выносит оправдательный приговор. Если к нему привели действительно невиновного, то бояться нечего. Его оправдают и отпустят на все четыре стороны, выплатив немалую компенсацию. Но если виновен… Варка заживо в расплавленном свинце станет пределом его мечтаний.              Алиса поморщилась. Она слишком хорошо представляла, каково это. Помнила ещё, как они с Адмиралом попали в ловушку… Да, тогда их пытались сварить в масле, но ещё неизвестно, что хуже. Ожоги прошли только через несколько недель.              — Жестоко, — согласился Бак. — Но если заведомо виновный заставил императора тратить на себя время — за это нужно платить. Кроме того, если уж его привезли к Безмолвному — стало быть, он должен был быть осуждён на смерть.              Потерев глаза, Алиса указала на дверь:              — Если Вам нечего больше сказать — не задерживаю.              Бак встал, поправляя халат:              — Да, конечно. В ближайшее время по пневмопочте Вы получите первую партию антидепрессантов. Схему лечения сразу подобрать не удастся — это нормально.              Оставшись наедине с собой, Алиса погрузилась в невесёлые мысли. Помариновавшись в них минут двадцать, она не выдержала. Выйдя из кабинета, Алиса заглянула в караулку. Сержант Лакт дремал, прислонившись спиной к стене. Услышав, как лязгнула дверь, вскочил и вытянулся по стойке «смирно».              — Отведите меня во внутреннюю тюрьму, сержант, — велела Алиса.              — Вы уверены? Я… — Лакт запнулся. — Лекс-сеньор не рекомендует.              — Здесь распоряжаюсь я, а не лекс-сеньор. И Вы, сержант, находитесь в подчинении у меня лично. Не забывайте об этом.              — Есть, — Лакт отдал честь. — Если мне потом прилетит, попрошу Вас меня прикрыть.              — На Вас никто не решится наложить наказание, пока Вы — мой адъютант. А сейчас попрошу Вас потрудиться немедленно выполнить мой приказ.              — Есть, — повторил сержант.              Охрана у двери, ведущей во внутреннюю тюрьму, не стала задавать лишних вопросов. Лакт довёл Алису до самой двери камеры. Потрогал висящий на груди излучатель и пробубнил:              — Ладно… если что — я подожду у лестницы.              Алиса толкнула дверь и вошла в камеру. Лёха сидел на койке, подтянув колени к лицу. Услышав скрип двери, он сильнее зарыл лицо в колени. Алиса, нахмурившись, потрясла парня за плечо.              — Алис… — невнятно пробормотал Лёха. — Я… ну…              — Портрет покажи, — жёстко сказала Алиса.              Лёха поднял голову. Алиса тихо охнула: на скуле у него лиловел свежий синяк.              — И кто тебе бланш поставил? — резко спросила девушка.              — Да чёрт его… — Лёха пожал плечами. — Это мелочи, Алис.              — Лёха, если в этой крепости кто-то начал заниматься рукоприкладством без моего приказа — это уже не мелочь. Это подсудное дело.              Подавив вздох, Лёха сказал:              — Алис, я всё расскажу, если ты обещаешь не устраивать разборок с расстрелами.              — Ничего не обещаю, — отрезала Алиса. — Выкладывай.              Лёха коротко рассказал о том, как прошли для него последние дни. Пытать его начали ещё на корабле. Здесь, в крепости, ад продолжился. Когда стало ясно, что пытка его не сломает, в ход пошли другие средства. При упоминании круда в жёлтом халате и пенсне у Алисы непроизвольно сжались кулаки. Стараясь придать голосу нормальное звучание, она спросила:              — У него был мягкий голос, верно? Практически женский.              — Да, — с подозрением ответил Лёха. — А откуда ты знаешь?              — Да оттуда… — неопределённо ответила Алиса.              — Откуда? — с нажимом повторил Лёха.              — Неважно. Так, идиотские догадки, которые ещё подтвердить надо, — уклончиво ответила Алиса. — Достаточно того, что знаю. Чёрт, во что я ввязалась…              Лёха болезненно усмехнулся:              — Алис, эта крепость, да и вся планета — одна сплошная мышеловка для нас. Людям тут не место.              — Догадываюсь, — мрачно ответила Алиса. — Похоже, что я тут — кайзер на час.              — Маршал тебя просто-напросто убрал. Солдаты тебя любили, вот он и решил зачистить потенциального конкурента.              — Слишком много ты знаешь для человека, который всё это время сидел, — заметила Алиса.              — Стража на корабле болтливая попалась. Каждый раз, когда приносили обед, рассказывали последние новости и слухи. Так что об обстановке я имею кое-какое представление.              Несколько минут оба молчали.              — Слушай, — нарушила тишину Алиса, — ты того… то, что ты мне тогда сказал…              — Я хотел убрать тебя отсюда, пока за мной не пришла охрана. Подумал, что тебе этого лучше не видеть, — Лёха болезненно усмехнулся.              — После того, как я провела столько времени на корабле Адмирала, меня ничем не удивить, — флегматично сказала Алиса. — Ладно, Ромео. Сделаем вид, что я тогда ничего не слышала.              Лёха слабо, но тепло улыбнулся.              — Как я уже сказала, тебе лучше побыть здесь. И прошу, не упрямься. Мы с тобой и так в розыске по всей галактике, если только она ещё не покорена окончательно.              — Моя присяга…              — Больше ничего не значит, как я уже говорила, — перебила Лёху Алиса. — ГСБ больше нет. Хочешь ты того или нет, но придётся принимать новые правила игры. Можно умереть ради того, во что ты веришь, а можно ради этого жить. Возможно, мы сможем взять под контроль планету и хоть как-то облегчить участь её жителям.              — А если нет? — скептически спросил Лёха.              — А если нет — то мы погибнем, пытаясь. В такой смерти будет, во всяком случае, хоть какой-то смысл.              Лёха, помедлив, кивнул:              — Аргумент. Хорошо. Я подпишу согласие.              Алиса расслабленно улыбнулась:              — Мне пора идти. Работа не ждёт.              Лёха кивнул. Когда за Алисой закрылась дверь, он вполголоса сказал:              — Только ради тебя и в последний раз.