Твоё дыхание теплее всех ветров

      Треск сгораемых в пламени веток подобно колыбельной укачивал и без того болезненное сознание Минги, через силу заставляющего себя держать глаза открытыми. Жар под кожей вновь разрастался, как и гулкая боль в животе, тянущаяся от кровоточащей сквозной раны. В подобном мареве гадких ощущений больше всего одолевал сон, но Минги боялся его словно яда, постепенно отравляющего остатки здравого рассудка. А может он просто не желал упускать те жалкие песчинки времени, позволяющие ему в очередной раз рассмотреть силуэт, в позе для медитаций усевшийся по другую сторону костра. Он даже не знает, сколько лет прошло с тех пор, как они виделись в последний раз.       Чонхо сделал глубокий вдох и медленно поднял веки на плавном выдохе. В его светло-серых радужках отчётливым отражением плясали блики костра, придающие взгляду непривычной жестокости и решимости. Несколько мгновений они молча смотрели друг другу в глаза, затем Чхве бесшумно поднялся на ноги, в пару шагов приблизившись к своему раненному спутнику, и вновь опустился перед ним на колени. — Я проверю рану, — предупредил он тихо, уже потянувшись рукой к чужой рубашке, но Минги вдруг прикрыл кровавое отверстие в своём теле ладонью, будто постеснялся его показывать. — Подожди, Чонхо, — попытался он остановить собеседника, но затем тут же скривился от жуткой боли, пронзившей плоть вслед за одним лишь неосторожным движением. Больше не медля, Чхве сам отвёл чужую руку в сторону от раны и задрал пропитанную кровью ткань. — Не затягивается, — прозвучал не самый обнадёживающий вердикт. Затем ко лбу прикоснулась холодная рука, словно окатив его ушатом студёной воды, и вдоль разгорячённой лихорадкой кожи пробежался табун мурашек. — Лежи смирно.       Чонхо, как и сам Сон, знал больше толка в том, чтобы калечить, а не лечить, однако его сил и сообразительности в управлении водной стихией хватило на то, чтобы временно остановить кровопотерю и слегка охладить температуру борющегося с ранением тела. Он бы хотел сделать больше, да только боялся навредить, зная, насколько тяжело в освоении лекарское искусство. Минги был благодарен даже за подобную мелочь. Он, на самом деле, считал себя недостойным даже просто чужого присутствия рядом с собой. — Поспи немного, с рассветом двинемся дальше, — продолжил Чонхо так, будто вовсе не спасал Сону жизнь все последние несколько суток его пребывания в границах поселения одного небольшого водного племени. — Деревня земли в двух-трёх днях пути, но с твоей раной, боюсь, нам придётся идти вдвое дольше. Я уже отправил сокола своему приятелю из земляных, возможно он выйдет нам навстречу. — Почему ты делаешь это? — как только дышать стало чуть легче, Минги тут же задал столь сильно волнующий его вопрос. — Что скажет твоё племя, когда ты вернёшься? — Во-первых, это не моё племя, — резко возразил Чхве. — Во-вторых, спасая тебя, я не причинил деревне никакого вреда. Это был вопрос чести и совести. Все эти годы я был обязан тебе жизнью, теперь я возвращаю долг.       Минги не знал, был ли он в полной мере удовлетворён подобным ответом. Часть его, бережно хранящая воспоминания о Чонхо как о человеке, ближе которого он никого никогда не имел, эгоистично надеялась услышать заветное «я скучал» или хотя бы более привычное с детства «конечно я беспокоился о тебе, придурок». Другая же половина, привыкшая называть себя «генерал Сон», считала чужой ответ самым правильным из возможных, потому что после всего случившегося они не имели права на любые другие чувства, помимо долга. И хотя лицо Чонхо оставалось сосредоточенным и непроницаемым, было не трудно понять, что его одолевали весьма похожие противоречия. Минги не знал, что сказать, хотя жаждал этой встречи гораздо больше, чем грандиозных боевых побед и взятых штурмом крепостей.       Воздух вокруг них сгустился, став покалывать ощутимой прохладой. Бросив взгляд на спокойное и задумчивое лицо своего собеседника, Минги вдруг понял, каких усилий ему стоило сдерживать в себе все свои чувства и едва ли поддающуюся контролю великую силу. Ни один водник не смог бы прожить среди народа огня почти 12 лет, ни разу не выдав себя. Сейчас, наконец высвободив томящуюся внутри магию, Чонхо едва ли осознавал, как она, поддерживаемая бурей запертых в сердце эмоций, влияла на него и на пространство вокруг. Сон сфокусировал последние силы и, подняв огрубевшую исцарапанную ладонь, поддал немного жару горящему рядом костру. Внезапное тепло, охватившее плечи, заставило водного мага вздрогнуть и тут же прийти в себя. — Вижу, силы понемногу возвращаются, — выдохнул он, стараясь не придавать голосу особых эмоций, и отсел чуть дальше, чтобы более не смущать чужого личного пространства. — А ты наконец овладел своим даром, — уперев взгляд в огонь, сухо добавил Минги. Чонхо лишь хмыкнул, плавным движением руки создав в воздухе крупный пузырь кристалльно-чистой воды. — Меня приютил бывший воевода, — сфокусировался на поддержании формы водного тела Чонхо, стараясь не смотреть в сторону собеседника. — Так что да. В деревне почти не осталось дееспособных воинов. Если вдруг люди огня доберутся до нас, только я смогу защитить местных жителей. — Весьма самонадеянно, — хмыкает Сон, чувствуя горький осадок в груди. — Не знаю, чему ты научился за эти годы, но вряд ли ты сможешь в одиночку противостоять даже небольшому отряду огненных магов. — Хочешь помериться силами? — без единого изменения интонации предложил Чхве, кажется, с абсолютной серьёзностью. Минги хрипло рассмеялся. — Если ты не будешь пытаться убить меня в процессе, то с радостью, — дёрнул уголком губ он, чувствуя металлический привкус на кончике языка. — Помнится, в детстве, когда мы были у ведуньи, она сказала, что в тебе сокрыта великая сила, которая раскроется в самый нужный момент. Мне казалось, отец просто на небо взлетит от восторга. — Он возложил на меня слишком много надежд, — с толикой грусти улыбнулся Чонхо, плавно растворив в воздухе собственный пузырь. — Я так испугался похода к ведунье, что всю следующую неделю пролежал в лихорадке. А отец всё думал, что это во мне пробуждается пламя дракона… — от воспоминаний, вызывающих одновременно улыбку и нестерпимую боль, они оба смолкли на несколько мгновений, затем Чонхо снова подал голос, тихо и нерешительно: — Как он?.. — Жив, здоров, — вздохнул Минги и прикрыл глаза, припоминая, что он и сам в последний раз был дома почти полгода назад. — Увлёкся резьбой по дереву. Со скуки изводит соседских детей. — Он бросил службу? — едва изогнул брови Чхве, обратив взгляд к чужому лицу. В его памяти человек, приютивший и воспитавший его как собственного сына, всегда был и оставался великим генералом народа огня, на которого так стремился быть похожим Минги. — Да, — хотел было ограничиться таким коротким ответом Сон, но невольно продолжил, снизив голос почти до шёпота. — Почти сразу после того, как ты исчез.       Чонхо вновь спрятал взгляд в ласковом пламени костра и не проронил ни слова. И всё же Минги показалось, будто воздух вокруг вновь стал значительно холоднее. Это подстегнуло его продолжить, выговорить всё, что уже давно разъедало душу и отравляло разум. — Он искал тебя, — вспомнил он первые несколько месяцев после чужого побега, полные суматохи и неразберихи. — Мы все искали. Матушке стало совсем худо, и перед своей смертью она взяла с меня обещание найти тебя. Надеюсь, теперь она, наконец, сможет упокоиться с миром. — Мне жаль, — тихо отозвался Чонхо спустя некоторое время, отвернувшись в сторону теней кустов и деревьев. Среди мерного треска костра Минги отчётливо услышал звук ударившейся о землю крупной капли. — Было бы тебе жаль, — вдруг нахмурился в приступе давней притуплённой злости Сон, — ты бы не бросил нас, не сказав ни единого слова. — Ты думаешь я был счастлив, покидая место, которое всю жизнь считал домом? — резко повернулся Чхве обратно к собеседнику. В его глазах блестели чистые, горькие слёзы, хотя голос оставался по прежнему твёрдым и звонким. — Вы стали для меня семьёй, самым дорогим, что у меня было. Поэтому я и не мог остаться, чем бы тогда всё обернулось? Я был бы либо отвергнут собственной семьёй, либо поставил бы её под угрозу. Мне не было места в вашем мире. Я понял это после нашего с тобой последнего разговора.       Тот день, полный криков, гнева и отчаяния, оставил шрам на брови Минги и вечный холод в душе Чонхо. Когда правда всплыла на поверхность спустя столько лет умалчивания, когда оба они были напуганы и растеряны внезапно возникшим между ними непреодолимым барьером, когда воспитанная в них гордость стала единственной защитой от накатившего страха, они отвернулись друг от друга, хотя именно тогда нуждались во взаимной поддержке больше всего. Минги чувствовал себя обманутым, Чонхо считал себя лишним, и оба они, нарочно или нет, оказались предателями. После той ссоры Чхве исчез без следа, не оставив за собой даже прощальной записки. Тогда к концу подошла и семейная идиллия, и покой в сердце. Ничего больше никогда не было прежним. Возможно, именно поэтому с каждым годом Сон всё больше времени проводил в походах и всё реже возвращался домой. — Прости, — вдруг нашёл самое подходящее для ситуации слово Минги, чувствуя, как сильно сжалось сердце от одного взгляда в мокрые глаза собеседника. — Я не должен был отворачиваться от тебя. И уж тем более отпускать.       Взгляд Чонхо вновь заполонили всполохи огня, пока капля за каплей стекали с щёк крупные слёзы, так долго сдерживаемые в глубине сердца. Минги вновь поднял руку, желая протянуть её навстречу своему спутнику, но сил в нём не осталось даже на такое незамысловатое движение. И всё же Чхве подхватил чужую ослабевшую ладонь сам, наконец набравшись решимости твёрдо взглянуть в чужие глаза. — Прости, что скрывал от тебя своё происхождение, — поддерживая бледную руку, Чонхо неосознанно переплетает их пальцы, скрепляя ладони в крепкий замок. — И прости, что бросил, не попытавшись хоть что-то предпринять.       На душе стало одновременно так легко и гадко, что, кажется, даже рана вовсе перестала напоминать о себе острой болью при каждом вдохе. Минги улыбнулся, почувствовав, что наконец выполнил свой единственный жизненный долг. Вот только горечь осознания сложившейся ситуации всё же вернулась к нему прямо в голову весьма болезненным импульсом. Дорогая матушка мертва, отец заперся в четырёх стенах, пытаясь совладать с отчаянием и скорбью. Возвратившись назад, Минги пришлось бы снова вернуться к войне с людьми, которых он уже давным-давно не считал врагами. Осаждать города и сёла с паразитирующей в голове мыслью: где-то там, среди гор трупов водяных магов, мог бы лежать и Чонхо. Чонхо, с которым он рос бок о бок, с которым тренировался плечом к плечу, которого клялся защищать, о котором всегда хотел заботиться. Чонхо, которого он любил. Никакая победа не стоила бы настолько огромной жертвы. И потому он больше не видел своего места среди огненного народа, зато сейчас чувствовал, что был бы счастлив остаться рядом с вновь обретённой родственной душой. Вот только ситуация перевернулась с ног на голову, будто отражение в кривом зеркале: теперь Чонхо спасает раненного выходца вражеских земель, приводя его в своё поселение и прося о помощи. Но если в детстве, когда юный Сон нашёл едва живого оборванца неизвестного происхождения, принадлежность Чонхо к одному из народов определить было попросту невозможно, то сейчас одни лишь доспехи Минги мгновенно выдавали в нём мага огня. Конечно же, лечить его отказались. И ведь Чхве мог бы бросить его, сохранив между тем свой статус в деревне, но он предпочёл покинуть её, чтобы привести раненного генерала к более нейтральным территориям народа земли, что в войну стихий ввязан не был. Подобное решение можно было бы сравнить с добровольным изгнанием, но Чонхо не высказал ни капли недовольства. Он правда хотел помочь.       Рассветное солнце застало их спящими совсем рядом друг с другом, всё ещё не разжимающими сцепленных рук. Что ждало их дальше — не знала даже сама судьба, но, ступив на путь сомнений и отчаяния, они готовы были двинуться вперёд, зная, что теперь, воссоединившись вновь, они будут способны на что угодно.