Твоё дыхание теплее всех ветров

— Поздно уже, — Чонхо ëжится неуверенно, рукой потирая собственное плечо в неосознанной попытке согреться. Холодно не было. Пробирало больше странное ощущение тревоги, что часто обострялась у него к вечеру. — Лучше нам вернуться… — Боишься? — фыркает собеседник высокий, стягивая с себя кепку, и чувствует, как ветер копошится в коротко остриженных волосах. Он знает — уже чересчур хорошо — на что надавить, чтобы добиться своего. — Я-то? Кому из нас двоих в пору такие вопросы задавать? — манипуляция совершенно детская, но работает безотказно. Младший хмурится, раздражëнно щëлкая языком, и скрещивает руки на груди в показательном жесте недовольства. — В отличие от некоторых, я не шарахаюсь каждой тени. Просто не люблю бродить по ночам. Тем более ребята могут волноваться. — Да забе-е-ей, — Минги отмахивается, растягивая уголки губ от созерцания неоновых красок, что становятся всë ярче с каждой минутой. — Ты под моим присмотром, что может случиться? Такой редкий шанс погулять вдвоëм, а ты всë бурчишь! — В том и проблема, что под твоим присмотром… — действительно бубнит, голову в плечи вжимая, но Сон видит в этом нечто зашкаливающе милое, отчего начинает смеяться и навязчиво тянуться широкой ладонью к чужой макушке. Реакция вредного кота-недотроги следует незамедлительно: — Перестань, хëн, ну что ты делаешь?! Убери руки! У меня от укладки и так почти ничего не осталось! — Пошли уже, мелочь! — Минги и этому как никогда доволен. Позволив себе приобнять своего спутника за плечи, ведëт его вдоль сияющей в свете ярких фонарей улицы, попутно вдыхая полной грудью свежий ночной воздух. — Так уж и быть, сегодня угощаю чем захочешь!       Чонхо ведëтся, как и всегда, на громкие речи этой ходячей катастрофы: Минги ему нравился, так по-школьному искренне и по-взрослому глубоко. Ему только-только стукнуло семнадцать, а Сон был старше всего на год. И пусть они готовились к дебюту, лелея на двоих одну мечту — выйти на сцену — и прожигая дни в тесной коморке студии для практик с ещë шестью ребятами, Чхве чувствовал себя лишь крохотным подростком, придавленным к земле огромным миром. Он не любил людных и шумных мест, да и вообще людей опасался, а его хëн столь нагло пользовался фактом чужой к нему симпатии, вытягивая макнэ их группы на поиск бесконечных приключений. Они влипали в разные передряги, но, что удивительно, всегда выходили сухими из воды. И всегда — рука об руку. Чонхо от этого буквально сыпался, и позже без прикрас сдавал Уëну с потрохами: «я сопля».       Сегодня они снова покинули общежитие без ведома на то менеджеров. Хонджун остался в студии, Хва был занят уборкой, остальные не вылезали из комнат: момент идеальнее некуда. И выходили они лишь на закате, когда незапланированная прогулка ещë не выглядела такой уж страшной. Но ближе к ночи Чонхо, как и всегда бывало, сильно напрягся. И успокоить его смог лишь звонкий смех Минги. Он показал ему с восторгом свою заначку: с подработок и карманные от мамы. Не так уж и много, но само его воодушевление казалось Чхве бесценным. Они немного поиграли в автоматы, купили пару вредных снеков — Сон уломал его с трудом — и под конец такого крошечного свидания Чонхо наконец заулыбался. Они прогуливались вместе, сцепившись мизинцами в стиле самых глубых романтичных дорам, и обсуждали первые приходящие в голову глупости. А затем, подняв голову к звëздам, едва видимым в световом шуме Сеула, Минги остановился, сойдя с тротуара ближе к тени многоэтажных жилых домов. — Однажды нас тоже начнут называть звëздами. Веришь? — он пихает едва собеседника локтëм в бок, и Чонхо тоже устремляет взгляд к небосводу. И улыбается. Так ярко, будто сам вот-вот взлетит ночным светилом. — С трудом, но верю, — тихо признаëтся он, и всего на несколько мгновений они замолкают, погружаясь в созерцание и собственные мысли, приятно-тягучие, с привкусом сладкой надежды.       И за спиной их вдруг мелькает невнятная тень. Они оба обернулись резко и достаточно быстро, чтобы заметить запрятавшегося во тьме ночного закоулка человека, чьë лицо укрывал капюшон заляпанной и дурно пахнущей худи. Тревожное чувство вновь охватило Чонхо, и он вцепился пальцами в рукав своего спутника, лишь краем глаза рассмотрев, как напряглись чужие скулы. Минги сделал шаг, едва заметный, но до кошмарного смелый: вперëд, чтобы спиной прикрыть застывшего в оцепенении Чхве. И не зря: серебряный блеск в руках незнакомца пробил ледяным ужасом их обоих. Колени Сона едва не подкосились. — Хëн! — крикнул Чхве, отталкивая «защитника» в сторону. Он был на уроках самообороны, и действия в подобной ситуации отточил до автоматизма: шаг вперëд, вытянутая рука, чтобы нож ни в коем случае не достиг головы, крепкая хватка за плечо противника, ещë один шаг — бросок через плечо.       Нападавший, кажется, был не слишком трезв, и потому от резкой дезориентации его мгновенно вывернуло наизнанку, а нож сам выпал из нетвëрдой ладони. Минги, шлëпнувшийся на задницу неподалëку, всë ещë отходил от шока, боязливо отползая от мужчины. Чонхо, лишь выдохнув остатки адреналина, ринулся к нему, схватил за руку и потащил за собой, выбегая на свет фонарей к людной улице. И лишь они остановились, как Сон накинулся с медвежьими объятиями, едва держась на ногах. — Чонхо-я… — Минги трясло, и Чхве пришлось придержать его под руки, чтобы тот не свалился на землю снова. Обычно низкий звучный голос от подкрадывающейся истерики стал выше на несколько тонов. — Чонхо-я, я уже говорил, как сильно тебя люблю? Господи, я просто без ума от тебя… Да хоть сейчас расцеловал бы твои руки... — Хëн, успокойся! — выдыхает порывисто Чонхо, чувствуя, как горит лицо не то от пережитого стресса, не то от подкравшегося смущения. — Лучше бы сказал, что больше никогда не потянешь меня гулять по ночным улицам. — Никогда! — клянëтся Сон, принимаясь активно качать головой. — Прости меня, Чонхо-я, больше никаких побегов по ночам!       «А жаль…» — вдруг промелькнула совершенно непонятная мысль в голове Чонхо, и он подивился сам себе. Кажется, дело просто в плохой ауре: ни одно их свидание не может пройти мирно. И стоит побояться того, что совсем скоро Чхве к этому действительно привыкнет.