Рождество, которого у них никогда не будет

- Хотел бы я отпраздновать с тобой Рождество, — сонно бормочет Матео.       Руфус пробегается пальцами по его спине и выдыхает в ухо: - Мой любимый праздник.       Они в комнате Матео, за окном сентябрь, а на часах чуть больше 19:00. У них в запасе всего несколько часов, и оба соглашаются замереть в этом моменте. - Мы бы выбрали самую странную елку, — продолжает Матео, цепляясь за тему, как за спасательный трос, — из тех, что остаются до последнего дня распродажи, и украсили бы ее абсолютно несочетающимися игрушками. Знаешь, папа каждый год выискивал самую нелепую елочную игрушку на ярмарке.       Глаза Руфуса закрыты, но он и без того может представить мечтательную улыбку на лице Матео, когда тот рассказывает про их последнее Рождество с отцом. С отцом, который так и не попрощается с ним, который однажды очнется и узнает, что его сын мертв. И не будет у них больше совместных рождественских традиций. Руфус знает, каково это. Однажды он и сам проснулся в совершенно другом мире. В мире, где не было счастливого смеха Оливии и влюбленных глаз, какими родители смотрели друг на друга. - Я бы научил тебя кататься на лыжах, — скрипящим голосом добавляет Руфус, не желая зацикливаться на грустных мыслях.       Они с Матео весь день старались удержать друг друга на плаву, и сейчас не время тонуть в собственной безнадеге. Руфус думает, что эти глупые мечты о самом волшебном празднике года похожи на все их сегодняшние игры. Он бы назвал это «что, если?».       Что, если у нас есть то самое «завтра»? Что, если ещё не всё кончено? Что, если Отдел Смерти допустил не одну, а целых две ошибки за раз?       Боясь погрязнуть в этих «что, если», он распахивает глаза и тут же натыкается на взгляд Матео, в котором понимание разбавлено безысходностью и отчаянным желанием отсрочить неизбежное. Его Последний Друг принимает правила игры. - Я бы упал в первые пять минут и валялся в снегу, — голос Матео окутывает как теплый плед, в который хочется завернуться и спрятаться от всего мира, — ты бы попытался помочь встать, но я бы… - Потянул меня за собой, — медленно договаривает Руфус. - Потянул тебя за собой, да, — задумчиво повторяет Матео и быстро-быстро моргает, — мы бы оба замерзли, промокли и к вечеру чихали без передышки. - Я бы все равно считал этот день идеальным. К тому же мы бы отогревались горячим шоколадом с ужасающим количеством маршмэллоу, и никто – никто! – бы нас не стал осуждать, — Руфус почти ощущает на языке сладкий привкус, — Оливия всегда говорила, что меня прикончит именно страсть к сладкому. – Он печально усмехается и качает головой. – Ошиблась.       Некоторое время они молчат. Руфус не знает, по какой спирали закрутились мысли его Последнего Друга, но, когда напряжение в комнате становится невыносимым, всё же решает нарушить тишину. Он не шутил: Рождество – его любимый праздник. Он бы хотел разделить эту любовь с кем-то настолько невероятным, как Матео Торрес. - И мы бы обязательно надели самые уродливые рождественские свитера. - С этим довольно просто, — прыскает Матео, утыкаясь лбом в ключицу Руфуса, — все мои зимние свитера можно считать и уродливыми, и рождественскими.       Руфус прикрывает глаза и на мгновенье позволяет себе притвориться, что будущее, о котором они говорят, реально. Что у них с Матео впереди много дней, недель, месяцев. Что они проведут вместе не одно Рождество. - Потом мы бы собирали пряничный домик и смотрели какой-нибудь наивный рождественский ромком от Hallmark, — мягко продолжает Матео и шикает на собравшегося спорить Руфуса, — да, это же обязательная часть праздника. - Смотреть на нереалистичные отношения на фоне искусственного снега и перебора с красно-зеленой гаммой? - Именно! - Ты такой странный, — улыбается Руфус, невесомо целуя Матео в макушку и вдыхая аромат его шампуня. Что-то имбирно-яблочное, совсем как Рождество. А может, ему просто уже чудится. - Дай угадаю, ты из тех, кто считает самым лучшим рождественским фильмом «Крепкий орешек»? - голос Матео - искрящийся, как шампанское, которое Руфусу уже никогда не выпить. - Однозначно. Но так уж и быть, после мы бы посмотрели «Реальную любовь». - Всегда начинаю плакать на начальной сцене в аэропорту, — признается Матео. - Моя мама тоже. Это был её любимый фильм, — грустно улыбается Руфус, пряча лицо в темных кудрях Матео, — отец жаловался, но каждый год садился смотреть вместе с ней. Они знали его наизусть. - Пока не идут титры… - Ещё не всё потеряно.       Вот бы, думает Руфус, в их жизни всё было так просто, как в рождественских фильмах. Никакого Отдела Смерти, тревожных звонков, рушащих будущее, и липкого предчувствия надвигающейся катастрофы.       Холодные руки Матео медленно касаются спины Руфуса под толстовкой. В этом нет ни намека на пошлость, лишь отчаянное желание стать ближе, почувствовать что-то, кроме преследующего их по пятам страха. Они сдвигаются так, чтобы заглянуть друг другу в глаза, удостовериться, что они всё ещё здесь, поймать общую на двоих надежду. - В конце ночи я бы поцеловал тебя под омелой, — едва различимо шепчет Матео, — я был бы смелым и счастливым.       Руфус сбивает их лбы вместе и смаргивает набегающие слезы: - Я бы развесил омелу по всему дому.       Они одновременно наклоняются навстречу друг другу, их поцелуй – не более, чем мягкое касание, но этого достаточно. Губы Матео – ледяные и покусанные, но всё такие же идеальные, как и пару часов назад. Руфус хочет остаться в этом моменте навечно. Хочет застыть, как фигурки в снежном шаре. Но момент проходит, они ложатся лицом к лицу, закрывают глаза и больше не говорят ни слова. Все слова между ними уже сказаны. На часах почти 20:00.       Матео тихонько напевает «Я буду дома на Рождество», убаюкивая Руфуса своим хрипловатым голосом.       Во сне они в жутких рождественских свитерах под омелой сцеловывают друг с друга остатки горячего шоколада, зная, что завтра их ждет новый день. Крутящийся без звука ромком завершается непременным хэппи-эндом, а кривоватая елка подмигивает им из угла сияющей гирляндой.       Сквозь сон Руфус ощущает прикосновение губ ко лбу, мягко выдыхает и возвращается в Рождество.       Рождество, которого у них никогда не будет.