спи спокойно

чувства возвращаются одно за другим. вкус. кровь, песок. обоняние. кровь, песок. опять? осязание. шероховатость одежды. песок. да сколько можно? слух. ветер, свист пуль, взрывы. крики о помощи, переполненные болью и безысходностью. зрение. голубое небо над его головой. его? почему его? он не помнит, кто он, где он. — волк, вставай! вставай, мать твою! откуда волки в пустыне? — да он башкой долбанулся, я тебе отвечаю, — кто-то берёт его за ноги. — поднимай, ёпт. — пытаюсь, он же тяжёлый, собака. — волк, — говорит он. нет, не он. олег. его зовут олег. — о, смотрите, кто решил нас почтить своим присутствием, — его ноги падают обратно на песок. в глазах резко появляется больше света — кто-то светит ему фонариком в лицо. олег жмурится, пытается отвернуться. — сотряс, как минимум. вставать собираешься? взрыв, больше криков. — а надо? — поднимай задницу, волче, тебя рыжая ждёт. рыжая. серёжа. олег резко садится — лучше б так не делал, честное слово, голова кружится, всё вокруг плывёт. к серёже вернуться надо, обязательно. вокруг синева неба, желтизна неба, чернота пуль и краснота крови. а ещё два напарника перед ним. два мёртвых напарника. — волк, ты чего расселся? — вставай, тебя рыжуля ждёт, — говорящий кивает в сторону олеговой спины, мол, повернись, посмотри. а олег не знает, что происходит, ведь вокруг — война, а перед ним — два мёртвых человека. а позади, как оказывается, серый в каком-то непонятном чёрном костюме, весь в крови и с маниакальным блеском в глазах. — олег, — он улыбается, но не как серёжа. а как… птица. — приветики-пистолетики, — птица машет рукой. резко он меняется, в мимике, языке тела. это больше не птица. это серёжа. любимый, родной серёжа. который приставляет к своему виску пистолет. — серый, ты чего творишь? — олег в шоке, не понимает, что происходит. мёртвые напарники, разумовский в костюме и черепом птицы в руках. он вроде в сирии на войне был, но вокруг нет ничего, лишь олег, да серёжа. — я не могу дать ему выиграть, — рука трясётся, на глазах слёзы. серёжа в дебрях панической атаки или, как минимум, истерики. — ничего страшного, серый, просто убери пистолет. — нет. — что значит… — разумовский жмурится. нет-нет-нет. — серёжа, убери- — прощай. — серёжа! олег открывает глаза. его сердце сейчас выпрыгнет из груди — так быстро оно стучит. на лбу капельки пота, они стекают по лицу… или это слёзы? — олежа? — серёжа моргает, сонно, словно невыспавшийся котёнок. хотя он и есть такой. часы на тумбочке подсказывают, что время три ночи. — всё хорошо, спи, — олег целует его в лоб, обнимает покрепче, рукой одной за талию держит, а второй по волосам водит. разумовский угукает, носом в шею утыкается и проваливается обратно в сон. олег сторожит его, самый верный волк, а сам обратно спать не идёт. после возвращения домой он вообще мало спит, ест тоже не особо много. серёжа покопался в интернете, мозгоправа хорошего быстро нашёл — птср, официальный диагноз. «посттравматический синдром возникает в тех случаях, когда человек переживает какое-то событие, которое совершенно не вписывается в его предыдущий опыт,» — читал тогда серёжа с какого-то сайта, пытаясь убедить олега, что помощь нужна. — «какие-то определённые раздражители — это могут быть звуки или запах — срабатывают как спусковой крючок, и запечатлённые в мозгу травмирующие образы возвращаются». оказывается, и триггеры не нужны. переизбыток эмоций, уменьшение аппетита, бессонница. олег иногда жалеет, что вообще вернулся из этой сирии. серёжа уже ни раз, к олегову сожалению, становился жертвой неожиданной ярости, что одолевала волкова. взрывы, ссоры. олегу правда жаль, но он не может контролировать себя в эти моменты. внутренний волк, что помогал ему на войне, на гражданке лишь мешает. поэтому олег лежит, слушая, как серёжа мило сопит во сне, и новости просматривает, читает различную литературу и мониторит акции «вместе». сейчас он всё же подумывает о том, чтобы вернуться в универ и всё-таки получить то самое экономическое. он немного разбирается в теме, этого хватает, чтобы поверхностно проверять состояние компании. но для настоящей работы с акциями ему всё же надо знать больше. серёжа уже пару раз спрашивал его о неожиданных запросах про учебники по экономике для марго. его смешит увлечение олега этой тематикой — особенно учитывая, что тот сбежал от экономического факультета аж в сраную сирию — но каким-то волшебным я правда не знаю, откуда у тебя эти курсы, олеж способом в его аккаунте появились лекции по экономике. на утро разумовский даже не говорит ничего — сразу понимает, что волков опять поспал часа четыре от силы. только кофе делает, как олег любит — чёрный, горячий, будто из ада. волков сам считает, что из ада вернулся, поэтому подходит идеально. потом олег уходит тренировать охрану, а серёжа опять звонит волковскому мозгоправу, чтобы сообщить о ещё одной бессонной ночи и попробовать найти решение проблемы. олег об этих звонках, конечно же, ничего не знает. этой ночью, когда волков возвращается в спальню, оттаскивает серёжу от ноутбука и буквально засовывает в постель, серёжа неожиданно начинает сопротивляться. — у меня есть кое-что. если ты не против, конечно же, — бубнит он себе под нос, нервно заламывая руки. олег только ладошки его в свои берёт и смотрит, молча, взглядом говоря, что на всё готов. он вообще после войны меньше разговаривать стал. но разумовского это не отпугивает. он лишь говорит ещё больше, будто за двоих, за себя и за олега. а сейчас за олега он не только говорить будет. они всё же ложатся, серёжа, как и всегда, голову кладёт олегу на плечо, хотя в этот раз противился, пытался уложить волкова на себя. в конце концов, они оба поняли, что так ничего не выйдет и легли как обычно. разумовский устраивается, обнимает олега. — помнишь, в детстве, когда мне кошмары снились, — его пальцы стучат по груди олега, нервничает он. — ты мне пел? вот я тут подумал… может, если я спою, тебе легче будет? отступят они? олег лишь улыбается. глупые детские кошмарики было не сравнить с травмирующими воспоминаниями, всплывающими в его снах. но он знает, что серёжа переживает, что олегу плохо, что сам серёжа помочь никак не может. а тут у него есть идея, будет эгоистично не дать ему попробовать. тем более, что хуже точно не будет. — давай, птичка моя певчая, — говорит он, оставляя поцелуй где-то в рыжей макушке. серёжа ещё долго возится, горло прочищает, но всё же начинает:

я знаю, что в моём мире так много лжи –

точно так же, как и в вашем.

каждый день заставляют строить этажи,

чтоб казаться кем-то более важным.

только по первым двум строчках олег уже узнаёт песню и улыбается вновь. он всё пытался серёжу влюбить в арию, а тому уже годами позже нервы понравились. потом пирокинезис ещё появился. тексты, видите ли, разумовскому у них нравились. а на арию он так внимания и не обращал, только если их песни не поёт олег.

но за стенами всё так же люди просят еды;

отчаяние в глазах и зубы скрипят.

мы выдумаем, что виноват не я и виноват не ты,

но мы не сможем обмануть себя.

серёжин голос переливается, он не пытается спеть, как в оригинале. его исполнение мягкое, нежное. то, что нужно уставшему, вернувшемуся с войны солдату волкову олегу давидовичу. единственная армейская привычка, которой он рад, — умение быстро засыпать и просыпаться. сейчас его уже клонит в сон.

спи спокойно, словно не было войны.

все вокруг счастливы, все грехи отпущены.

глаза закрываются, мозг отключается, погружая всё тело в спящий режим. олег честно не ожидал, что получится, но он чувствует, как впервые за долгое время его тело расслабляется.

спи спокойно, словно не было войны.

все вокруг счастливы, все грехи прощены.

дыхание выравнивается, волков засыпает, будто войны в его жизни действительно не было. он засыпает, как в старые добрые времена, когда он не знал, какого это — видеть, как на твоих глазах убивают людей, самому убивать. он спит десять часов, что удивляет всех — его самого, серёжу, олегова мозгоправа и даже марго, которая, как думал олег, удивляться не умеет.