заснеженный парк

      он появился во снах скарамуччи слишком неожиданно.       размытые образы привычных ночных бредней сменились чёткой картинкой заснеженного парка в один миг.       раньше скарамучча никогда не помнил сны.       но сейчас…       пустая скамейка, падающие снежные хлопья, затянутое тучами небо и изредка мигающий фонарь.       он всегда стоял там, один, окружённый тьмой ночных аллей, со светлыми обледеневшими ресницами, глядя глазами в глаза.       всегда ярко улыбался, в ожидании комкая край растянутой футболки, грея своим домашним растрепанным видом, являясь единственным светлым пятном в морозной ночи.       скарамучча подошёл к нему не сразу. кажется, сон на второй-третий.       «привет», — не задумываясь вывел пальцем на заснеженной скамье худой парень и снова растянул губы в улыбку, освещая холодный тёмный сон куда лучше тусклого фонаря.       он не мог говорить, в привычном понимании этого слова, — иногда скарамучче казалось, что он немой — но его глаза всегда говорили куда больше, чем вроде как произносящие буквы и звуки знакомые из настоящего; из яви.       скарамучча в этих снах всегда мёрз, выдыхая облачко пара, и ёжился, оглядывая стволы деревьев, стоящих за краем мощеной булыжниками аллеи.       а паренёк с сочувствием брал его руки в свои и согревал, как мог.       скарамучче не хотелось говорить добросердечному парню, что его пальцы были холоднее вековых льдов, не то что температуры в парке.       и эти сны длились долго.       месяц или даже два.       время быстро переставало иметь значение, пока во снах скарамучча видел светловолосого парня, такого домашнего и яркого, среди холодной зимы аллеи, явь переставала иметь значение тоже.       ведь как эти серые будни могут сравниться с чудным парнем, стоящим в одних штанах и растянутой футболке и уже ставшим родным заснеженным парком?       но сейчас привычный сон почему-то отличался.       пустота, забирающийся в кости мороз, падающий снег…       и он, конечно.       не светящийся, не улыбающийся, больше, почему-то, не тёплый.       он молчал и его всегда честный взгляд тоже молчал.       он тянул руки к скарамучче и тот не мог не тянуться в ответ, касаясь промёрзших пальцев и зарываясь носом в чужое плечо, до этого всегда густо усеянное яркими веснушками.       снег падал чаще, усиливался шум и чаще мигал фонарь.       тихая идиллия этого места рушилась вместе с замерзающим пареньком, что тихо стоял в эпицентре всего, с — всё-равно молчащими — глазами, полными слёз.       скарамучча чувствует, как чужие негнущиеся пальцы, вкладывают в его руку что-то и снова закрывают, заставляя поднять и опустить взгляд.       и парень словно тухнет; тлеет под холодным ветром; исчезает, рассыпается, чахнет, засыхает, гниёт и гибнет…       и скарамучча видит, как жалкое подобие привычной улыбки играет на чужих губах, словно извинение, словно пустое обещание.       при еле слышном всхлипе он не видит облачка пара.       паззл складывается и скарамучча просыпается; и больше никогда не возвращается на чудную аллею в нави, к тёплому пареньку со светлой косой; и хранит кулончик в виде луны, морозящий кожу привычным холодом даже в самые жаркие летние дни; и даже не плачет, когда возвращаясь с учёбы натыкается на плакат, со знакомой россыпью веснушек на щеках и плечах, расстянутой чёрной футболкой, светлой косой и улыбкой, играющей на потрескавшихся губах, не удивляется, читая «пропал», напечатаное красным шрифтом.       может быть, только раскуривает не привычные две сигареты, а три, задерживая взгляд на серебряном кулончике в руках.       на тёплом пареньке с заснеженной аллеи, стоящим под мигающим фонарём       на итэре.