Иду за тобой

      С самого утра его подташнивало, аж в голове перекатывалось. Наверное, вчера он всё же слегка перебрал, но было так тоскливо слушать их балаган в гостиной. Деньги-проценты-ставки-гранты-бизнес-гоблины-акции и сделки на разнице курса галлеона. Тоскливо, до рези в черепе, вот он и надрался.       Едва проснувшись, он сполз с кровати. Сползя — решил вопрос привычно. Просто сделал пару глотков из любимой самопополняющейся фляги с Огденом. Неспеша побрился, выскреб себя до привычного вида и вышел во двор. Утренняя роса ещё цеплялась за газон, веря, что сможет сопротивляться солнцу. Он лёг в шезлонг на веранде. Хотел сесть, но резкое чувство усталости прошло по всему телу и пришлось развалиться с комфортом. «Словно я не спал десять часов к ряду, а усмирял разозлённого соплохвоста!» — задумался он, почёсывая кончиком языка нёбо. Оглядел огромный парк, окружавший их дорогой дом. Пальцы по старой привычке схватили флягу, он хлебнул ещё. Поставил её на пол, вытер о штаны вспотевшие ладони и обеспокоенно огляделся. Только когда убедился, что ни одна лишняя душа не маячит рядом, выудил из кармана толстую, помятую сигару.       Нет, ну а что? Он почтенный маг, ему скоро шестьдесят, всего-то потерпеть, уже май на дворе. Снова покосился на дверь, нет ли кого на горизонте, и, пряча палочку, закурил. В доме завизжали дети. Он усмехнулся, затягиваясь. Выпустил дым через ноздри. Наверняка Антарас сдержал слово и заставил эльфов варить малышне овсянку на завтрак! Сын вырос, умело скопировав характер мужа — слово, как гоблинская сталь, а сам он вредный, колкий. Как порох: тронь — и взорвется.       Волшебник слегка потянулся влево, пытаясь заглянуть в дом, но не смог. Боль пронзила шею, заколола в плече и дёрнула за ногу.       За спиной раздались шаги, он вовремя успел подхватить с пола флягу. Миг спустя женский ботинок наступил именно в то место, где стояла выпивка. Его вездесущая свекровь, «Мать Моего Мужа», как он её про себя называл, недовольно покосилась на него, проходя мимо.       — С ранней чарки — короткий вечер, — процедила она себе под нос.       «Совсем обнаглела старуха! Девяносто восемь лет уже живёт, старая карга, никак не помрёт», — он отхлебнул изрядно, даже сморщился.       Ведьма опустила на траву эту ужасную злобную шавку, Биби. Пушистую, вредную и чёрную, как сама ночь. Собака тут же принялась тявкать, прыгая по газону. Карга даже не обернулась — скрылась в парке, скатертью ей дорога! Он сделал пару глотков, вдохнул едкий дым…       — Ты вчера снова забыл поднять крышку унитаза, дорогуша! — раздался прямо над ухом скрипучий голос.       Он подпрыгнул от неожиданности. Расплескал виски по руке.       — Чёрт бы тебя побрал, ты хочешь, чтобы меня хватил инфаркт? Как у тебя вообще хватает сил, чтобы трансгрессировать?       — Я не напиваюсь в течении дня до состояния скотины! Возможно, именно поэтому у меня нет проблем с «нацеленностью». Это важно, что в трансгресси, что в умении пописать в специально отведённый для этого кружочек, — съязвил муженёк.       Он отвернулся, недовольный. Старый засранец начал напоминать ему об этом совсем недавно… А он все помнил! Где-то с прошлого Рождества… Или с позапрошлого. В общем, непозволительная низость — смущать пожилого волшебника такими житейскими казусами и тыкать носом. Подул этот мерзкий весенний ветерок, застудил пальцы правой руки, сжимавшие запрещённое.       Рука небрежно свисала, делая вид что отдыхает. На самом же деле она выполняла сейчас важнейшую миссию — прятала от пристального взора муженька здоровенную английскую сигару. Он пытался спрятать не только коричневые толстые края, но и предательский огонек, что всё ещё тлел в глубине. Муж всегда ненавидел его за это всё. Сначала за излишнее пристрастие к алкоголю, а теперь ещё и табаку.       «Неужели я всё же ошибся тогда? Выбрал не того…» — как бы невзначай кольнула иголочка, но мозг уже пировал. Сколько лет он хранил эту мысль под замком, заливал алкоголем и забивал табаком, но вот теперь она вылезла, как крыса из щели, и принялась кусать.       Волшебник наблюдал, как эльф погнался за собачкой, пытаясь согнать её с клумбы, усеянной ранними цветами. Почему-то именно сейчас он засомневался, что поступил в молодости правильно. — «В тех, первых отношениях что-то было, что-то чудесное… Чистый адреналин. Но такое мимолетное, так и не понять, что именно. Как вдох, что набираешь перед тем, как сказать те самые слова…»       — Ты думаешь, что я не заметил дерьмо в твоей руке?       Недовольный голос мужа спугнул мысль, не дав ей сформироваться. Удивительно, как кто-то просто не умеет помолчать!       — Если у тебя утро не задалось, то это не значит, что нужно его портить другим разговорами о выделениях, — умело отбрил он муженька.       Полностью седой и злой, тот чопорно опустился в соседний шезлонг. Слева. Стал похож на те страшные пародии на волшебников, что так любят рисовать в своих книжках магглы. Копия! Ну просто вылитый Гудвин или тот, что властвовал Средиземьем. Но внезапно в его лице что-то изменилось, и муж ответил более сдержано, почти ласково:       — Я забочусь о твоей старой заднице, дорогуша! Ты стал ужасно спать по ночам, всё кряхтишь да вертишься. Это всё твои курево и дурацкое пристрастье к алкоголю. Мы же договорились, что ты заканчиваешь с этим, милочка!       Что оставалось делать? Он разочарованно бросил сигару в кусты. Прятаться от этого блюстителя здорового образа жизни стало бессмысленным — запрещёнка была замечена. Но это вот: «милочка», напоследок — кислее дольки лимона! Легло на язык, вынудило съязвить в ответ:       — Милочка — это твоя дражайшая матушка. Старухе скучно, она похоронила недавно своего старика и теперь решила переключиться на меня. Это она сводит меня в могилу, она — а не Огден и сигары! Ты мог бы сварить мне что-нибудь от нервов, чтобы я проще переносил все её проповеди…       — Тебе мало того, что я варю сейчас?       — Когда ты в последний раз варил мне что-нибудь?       — На той неделе.       — Я не помню.       — Конечно, ты не помнишь! Как ты вообще смог вспомнить хоть что-то, после того как тебе взбрендило в голову вспомнить молодость, школу, и ты забрался на старый, забытый в сарае Нимбус 2000? То, что ты вытворил, называется штопор!       — Это был финт Вронского, — обиженно пробубнил он, сделав глоточек из фляги.       — В следующий раз, дорогуша, постарайся убиться как-нибудь поуникальнее. Тогда это хотя бы можно будет назвать твоим именем и мне с этого будут начисляться отступные.       — Вронский жил потом…       — Ага, пару лет! И разводил лукотрусов.       — Милые создания…       Мимо пролетела волшебная шутиха. Внуки вырвались из дома на улицу. У него в голове тихо затянула унылый мотивчик мигрень. Он недовольно отхлебнул ещё.       Его руку нетерпеливо перехватили. Муж смотрел на него странным взглядом, давненько он так на него не смотрел, честно говоря. Даже в паху дёрнуло, хотя он уже не сомневался, что это ощущение покинуло его навсегда.       — Я прошу тебя, правда. Побереги своё здоровье, чего тебе недостаёт? Я же всё сделал ради тебя. Я жил ради тебя. Мою фамилию больше никто не ассоциирует с отцом и Пожирателями, только с крупнейшими бизнес-магами современности. Ты хотел большую семью — у нас шестеро детей, уже пошли внуки! Ты хотел большой и уютный дом — я построил его для тебя с нуля. Мы объездили весь мир, я знаю, что ты любишь, а что ненавидишь. Я, Салазар бы тебя побрал, хранил верность тебе одному со школы. Я влюбился в тебя ещё на пятом курсе и поклялся магии, что каждый день до своей смерти буду любить лишь тебя и заботиться только о тебе!       Внезапно мужу словно самому стало стыдно от своей такой внезапной и эмоциональной речи. Он отодвинулся, сел, выпрямив спину, и добавил, стараясь придать тону надменности:       — Ты никогда не следил за своим здоровьем, дорогуша. До совершеннолетия это делали другие, а после ты почти что сразу стал моим. И я уверен в том, что ты не изменял мне… Но только физически. Эта хандра, она всегда была в тебе. Ответь, ты скучаешь по нему? Всю жизнь жалеешь, что ушёл ко мне? Сорок лет твой член спит со мной в одной кровати, но твоя голова всё ещё лежит на его подушке? Целует его, пока я не вижу? Я не понимаю тебя! Ты хотел красивой и лёгкой жизни — ладно. Ты выбрал меня и сорок лет лёжа у бассейна ел шоколад и пил шампанское. Но всё это время ты думал о нём? Ответь! Ты удочерял и усыновлял со мной сирот Второй магической, а сам думал о нём? Не ври, я видел его тень в твоих глазах.       — Прекрати нести глупости…       — Прекрати юлить! Ты состарился, дорогуша. Ты стал пьяницей и дебоширом, творишь дичь, достойную Лавгудов. Но я сплю с тобой в одной кровати и всё чаще слышу ночами, как ты во сне зовёшь его! Я то хочу ударить тебя, то сбежать куда подальше. А на третью ночь, совместив первое со вторым, иду в гостиную и жду рассвета. Но тебе плевать на мешки под моими глазами. Ты не замечаешь этого. Как и того, что ты стал с трудом дышать даже днём, а тебе ведь нет и шестидесяти. Ты падаешь с метлы, затеваешь дуэли и хлещешь своё пойло литрами… Я не хочу доживать свои дни в одиночестве.       Пушистая шавка укусила эльфа за руку и вырвалась на волю.       «Так странно… — подумал он. — Если бы мы начали этот разговор хотя бы вчера, то мне стало бы стыдно. Я бы обнял его и стал переубеждать, а сейчас что-то произошло… Что-то сломалось, буквально несколько минут назад и теперь мне плевать». Но он всё же заставил себя взглянуть на мужа. Тот сидел, кусая губу, пряча от него взгляд. «Нет, ты всё же достучался до моей совести!» — понял он, произнося:       — Я тоже люблю тебя! И моя любовь выражается в том, что я всегда воспринимал тебя таким, как ты есть. А вот ты, в свою очередь, всё ещё пытаешься меня переделать. Хотя столько лет прошло…       На пару минут наступила тишина. Он всегда радовался её наступлению — это значило, что супруг выбрал облегчённый вариант головомойки и можно выдохнуть. Они оба недолго понаблюдали за тем, как эльфёнок тащит собаку в дом, пытаясь уворачиваться от укусов. Стоило тем скрыться за углом, как муженёк прохладно сообщил:       — Я вложил десять тысяч в центр волшебных открытий Лэкока. Там появился молодой зельевар, возможно, что они что-то смогут придумать в этом году. Давненько на конгрессе не было стоящих зелий. Если их зельевары покажут успехи, то я планирую добавить ещё тридцать, но уже золотом.       Ссору тот всегда любил разбавлять лёгкой ноткой общего бизнеса. Как веточка тимьяна на куске хорошо прожаренного мяса: можно и без неё, но скучновато.       — А как дела в Министерстве? — с тоской поглядывая на флягу, зачем-то уточнил он.       — Наш лидирует. Над конкурентами работают свои люди в «Пророке». Главный из них вот-вот сойдёт с дистанции. Открой послезавтра свежий выпуск до того, как откупоришь бутылку, — сможешь увидеть много интересного.       Детский крик резанул по ушам.       — Я соврал тебе, — внезапно вырвалось у него.       Муж зачесал назад седую челку и уточнил:       — Я знаю, дорогуша! Ты ведёшь двойную игру и думал, что я не замечу, как ты украдкой переводишь деньги тем ведьмам в оппозиции…       — Нет. Я соврал тебе, что люблю.       После сказанного стало лучше. На языке всё ещё было противно, но душу отпустило. Он тут же добавил, пока не передумал:       — Я, кажется, любил тебя ещё вчера, а сегодня внезапно разлюбил. Так сказал, по привычке, наверное…       Муж рассмеялся. Его скрипучий сухой голос заполнил пространство веранды.       — Теперь ты и правда лжёшь!       Он лишь покачал головой, делая очередной глоток. Огден выжег узор на внутренней стороне щёк и стало ещё лучше.       — Знаешь, ты оскорбил меня пять раз за пять минут, и это впервые было так часто, что помогло мне понять, как ты теперь ко мне относишься.       — Ох, не преувеличивай! Если и было, то всего парочку…       — Я не в состоянии поссать в унитаз — раз. Каждый вечер я становлюсь скотиной — два. Я разучился даже трансгрессировать — это три, — перебивая, он не смотрел на муженька. Наблюдал, как свекровь прямым чёрным пятном скользит вдоль кустарников. — Ты намекнул, что я настолько спятил, что ношу в руках экскременты, — четыре. Я не замечаю того, что ты не высыпаешься из-за меня, — пять.       — Хах, ну хоть маразм тебе ещё не грозит! — нервно усмехнулся муж.       — Семь.       — Ах, нет. С памятью всё же…       — Я не забыл про шесть. Шесть — это то, как ты сравнил меня с содержанкой, что ради красивой жизни терпит то, как её трахают. Шоколад и шампанское…       — Я вижу, что ты сегодня негативно настроен, дорогуша! — Муж повернулся к нему.       Он с грустью посмотрел в ответ. Стало слегка смешно, как тот пытался скрыть негодование. Он не стал спорить. Лишь улыбнулся, отвечая:       — Скорее философски, дорогой…       Внезапно прямо над ними открылось окно. Дочка высунулась и, заметив их в шезлонгах, закричала:       — Папа! Папа, поднимись, пожалуйста, малыш Сириус снова взял какие-то твои вещи и клянётся, что ты ему разрешил!       Окно захлопнулось и стало как-то слишком тихо. Он думал о том, что Друиду они удочерили самой первой. Почти что сразу, так и не успев понять, хотят ли они детей. Муж настаивал, а он не стал возражать. К сожалению, бедняжка оказалась бесплодной, и они решили взять ещё и сына. Дали ему новое имя — Антарас. К ним присоединилась младшая сестрёнка — Вега, а потом он перестал считать детей. Теперь старшая, Друида, нянчилась с племянниками и вроде была счастлива — он не понимал. Иногда дочка просто молча оставалась дома с ним за компанию, пока все устраивали пикник. И её глаза тоже становились полны загадочных теней. Они встречались на секунду взглядами, их тени жали друг другу руки и дочь с отцом продолжали смотреть на огонь.       Муж поднялся. Резко выдохнул и оставил своё слово последним:       — Не разбрасывай свои глупые изобретения по дому, пожалуйста, когда Вега и Антарас приезжают к нам со своими семьями. Понятно, что ты давно наплевал на себя, но это всё же дети…       Он только кивнул. Уже несколько минут внутри него что-то горело. Адское пламя или те языки пламени, что рисуют на гербе Гриффиндора сразу за спиной льва? Волшебник попробовал сесть поудобнее и не смог. Мигрень уколола, отдалась в локте. Он уже хотел было позвать эльфа, попросить передать мужу, чтобы тот вернулся — это и правда выглядело нездорово, но внезапно заметил сову. Та планировала прямо к нему, рассекая острые лучи весеннего солнца. Села на колени, ухнула, протянула лапу. Ей, наверное, не понравилось, какие у него были холодные руки, птица из вредности клюнула его за палец.       Он развернул письмо. На колени выпал небольшой кусочек пергамента с яркой печатью волшебного нотариуса.       — Уважаемый и бла-бла-бла… — бубнил он под нос, — настоящим письмом довожу до Вашего сведения, что я исполняю поручение, хм… переданное мне сорок лет назад. В соответствии с волей поручителя и строгом соответствии с инструкциями — только после наступления смерти. С сожалением сообщаю, что…       Пожилой волшебник вновь воровато оглянулся, едва не произнеся запретное имя вслух, а при взгляде на записку у него на секунду потемнело в глазах.       — …скоропостижно скончался полчаса назад в больнице Святого Мунго. В своём распоряжении, датированным октябрем двухтысячного года, он доверил мне отправить это письмо незамедлительно после его кончины, что я и сделал. Прошу Вас ознакомиться с содержанием этого письма. Если возникнут вопросы или потребуется дополнительная информация, я готов предоставить её в пределах своей компетенции. С уважением, 20 мая 2040 год, подпись, Воургтон… Что это за тип такой, впервые слышу! — удивился он, всё ещё надеясь, что это чья-то глупая шутка.       Само письмо было написано на внутренней стороне старого свитка пергамента. Он поднес его ближе к лицу — в последние годы зрение начало сильно подводить.       «Привет», — корявой закорючкой улыбнулись ему буквы. — «Я сейчас, наверное, очень пьян, но так даже лучше. Ты знаешь, я бы не осмелился тебе написать, если бы был трезв. А так как пью я мало из-за работы, да и вообще, то это, возможно, единственный раз, когда мне повезло достичь такого уровня и… Ну ты сам понимаешь, от бутылки сливочного пива такое не напишут. Но прежде, чем отпустить тебя по-настоящему, я должен тебе это сказать. Хотя, ты с легкостью можешь испепелить бумажку.       Я рискну.       Ты ушёл год назад, а мне всё кажется, что я ещё слышу отголоски хлопка двери. Я люблю тебя, моя звездочка! Моя блондинистая попочка, моя горошинка, моя снежинка. «Как любишь?» — сразу же спрашиваешь ты, а я сразу же отвечаю: — «По-всякому». Внезапно, между, иногда, вопреки и потому что. Так как все эти слова не приносят конкретики, то и получается, что люблю я тебя днём, вечером, утром, но чаще всего ночью. Но сейчас ночью реже — у нас на носу чемпионат и тренер заставляет всех пить сонное зелье, если видит, что мы не спим достаточно. У всей команды тоже проблемы со сном, но ему и невдомёк, что я-то не сплю из-за тебя. Лысый Мерлин, нервничать из-за спорта — такая глупость, согласись?       Знаешь, больше всего я люблю тебя за тот момент. Я никак не могу забыть, как опустил голову напротив твоего лица. Ты лежал на песке, а я медленно, глядя в глаза, наклонился, помнишь? Всё зарябило, близорукий туман стелил пелену. Я закрыл глаза и почувствовал, как и ты закрыл. Медленно, плавно вдыхая и выдыхая, я постепенно стал опускаться ниже. Моя вреднючая щека все же задела самые верхушки твоих волос. Такие ласковые, малюсенькие волосики на висках. В жизни их ни за что не увидишь, только если придвинуться так близко, что кажется, вот-вот ослепнешь. Эти волоски, совсем как маленькие локаторы, которые бывают лишь у волшебной рыбки. Она ими чувствует воду, а ты чувствовал ими воздух. Ты мой воздух, как же я люблю тебя… Больше воздуха люблю, больше полёта, как оказалось. Ты скажешь, что так невозможно, но я больше, чем невозможно, люблю. Ты фыркаешь — фыркай, смейся, мне почти не больно… всё равно больше любви люблю.       Я спускался щекой по лицу, слегка задевая подбородком скулу, и ничего нежнее в своей жизни не испытывал…       Помнишь, я проводил носом по линии твоего лица, там, где мягкое обостряется и резко уходит к шее. Я ловил твоё дыхание на своих губах, я едва не соприкасался носами, но вовремя отступал. Ты помнишь? Помнишь ведь, я знаю, что да, мои вертлявые пяточки. Но таковы правила жизни и квиддича — рисковать, но вовремя отступать. Мой нос утопал в ложбинке между твоим глазом и носом. Я скользил вдоль ресниц своими губами… Ох, звездочка моя, ничто больше в моей жизни не смогло так пощекотать мои нервы! Даже смерть… Нельзя останавливаться, нельзя думать — только скользить и дышать, дышать, пока можно. Брови, висок, тонкая дуга узенькой морщинки вдоль лба. И снова носом к носу, вдохнуть и выдохнуть друг в друга.       Я мечтаю, чтобы у нас было одно лишь дыхание на двоих. Знаешь, звёздочка, мне кажется, мы неплохо бы так смотрелись, как живая скульптура, помещенная в музей. Два человека нависли друг над другом и у них одно дыхание, и они дышат его друг в друга, перпетуум-мобиле. Остановишься — и второй умрёт. Нет, честно тебе говорю! Мы стали бы самым популярным экспонатом. Ну, может, какое-то из изобретений Мерлина осмелилось бы с нами спорить, но в итоге мы обошли бы и его! Да, вечная энергия, вечная жизнь, вечное волшебство. Это не какой-то дурацкий «Свиток перемен», в который можно вписать желание и оно изменит всю твою жизнь. Как тебе сравненьице? Мне кажется, что огонь!       Ты не слышал, как я просил про себя: «Не исчезай, не исчезай, не исчезай…» наверное, мне стоило просить вслух, вот я кретин, да? А тогда я боялся даже прикоснуться, потому что мне казалось, что подо мной не ты, а клеверное поле, и каждый там с четырьмя листочками. Как это объяснить… Я пару раз пробовал, но, наверное, стоило и это говорить тебе вслух.       Знаешь, я всё ещё помню тот день, когда ты ушёл. Я не помню, что ты говорил, но я помню твой голос… Ты говорил, а я целовался с ним, с твоим голосом, чувствуя необратимое.       Я помню, как мои губы завершали путешествие. Я провёл ими вдоль, начиная от твоего упрямого подбородка, вдоль губ, забавно оттопыривая верхнюю. Но сразу же вверх, немедля! Взобрался и скользнул вдоль лба. Помню, как щекотка в груди перешла в поскрёбывания, когда я понял, что конец близок. Кожу скрыла челка и мне ничего не оставалось, как остановиться, плавно поднимаясь и отходя. Я жалею? Да, чёрт тебя подери, звёздочка, я жалею, что отпустил.       После тебя у меня были другие. Знаешь, такие металлические зубы, что сначала улыбаются тебе с земли, а потом смыкаются, дробя кости? Люди — капканы. Вот, были и такие, были разные, но только наше было настоящим. Полётом? Разговором? Сексом? Кто знает… Китайские мудрецы говорят, что есть такая разновидность — тантрический. Говорят, что этому можно даже научиться… Прошел год, и я решил попытаться. Хочу почувствовать с кем-то ещё хоть раз… Хотя бы на десятую долю, как с тобой. Так вот, я буду прилежным учеником, но, скорее всего, провалюсь. Отличники в реальной жизни не так уж много и получают? Хоть мои оценки ещё в школе оставляли желать лучшего, но, скажем так, факультативно я защищал честь Хогвартса на «превосходно». Мы все, такие как я, идеалисты, выходим из школы в жизнь и думаем, что знаем ответ на всё, но нет. Пока нас, исполнительных детей, колошматит о ссанные стены жизнь, троечники, избитые ей заранее, уже опережают нас. Забирают и бизнес, и деньги, и лучших женщин или мужчин. Они обставляют нас уже на старте. Так забрали и тебя.       Почему ты выбрал его? Хамоват? Мужловат? Резковат? Аристократ? Такого нету во мне… Ну нет, что скрывать. Я сентиментален, пишу песни в стол и плачу, если просыпаюсь и вижу солнце на рассвете. Я знаю, сколько воздуха нужно оставлять между нежными волосинками, чтобы разговаривать. Знаешь, я признаюсь, что меня тогда вообще мало интересовал секс. Так, считай, больше как дополнение. Главным наслаждением для меня было вот так скользить вдоль твоего лица, не касаясь, читая тебе свои стихи, записанные на кончике носа. Это то, ради чего я вообще был с тобой. Характер-то у тебя, честно скажем, не сахар…       Ну вот, я напился и написал тебе всё. Я, возможно, всё-таки не уничтожу это письмо, а как-нибудь отправлю. Нет, правда отправлю, когда увижу, что твоя жизнь с Тео не задалась. Я буду внимательно наблюдать и ждать, мне хватит намёка горечи между вашими взглядами. Клянусь тебе, честное слово Гриффиндорца! Сова принесёт тебе мою пьяную песнь, как только между вами сверкнёт молния. Молния — это по моей части, и я буду следить. О вас много пишут в умных газетах, а не в той макулатуре, в какой появляюсь я со своими спортивными колонками. Я обещаю тебе, звездочка, что пока я дышу, дышишь и ты. Я постараюсь дышать подольше, чтобы у тебя хватило времени прочитать мое пьяное письмо. «Luro! Luro! Luro!» — это «Клянусь!» на латыни, но ты и сам это прекрасно знаешь.       Ладно, всё это, конечно, глупости. Всё это, конечно, пьяности… Люблю тебя, моя вредная кнопочка. Без меня много не пей, слышишь? Огненное виски Огдена — какой-то ужасающий напиток! Я напился и наговорил тебе глупостей, а мне стоило бы молчать… До встречи, надеюсь, что скорой.

Твой Гарри»

      Драко попытался встать. Воздуха не хватало, его рука смяла старый пергамент. Он тяжело осел на мраморный пол веранды. «Умер, он умер, перестал, и я тоже больше не могу дышать!» — пронеслось в его голове за секунду до того, как внезапно закончился воздух. — «Наконец-то ты позвал меня, мой львяха… Наконец-то… И я иду за тобой!»       Малфой задел ногой флягу, и остатки огденского виски потекли по ступеням. Сова всё клевала бежевую пуговицу его рубашки, прося угощения за хорошую работу. Из дома выбежал совершенно бледный Теодор Нотт. Схватился за седые волосы, моментально всё поняв. Антарас удержал отца, наколдовал стул, усадил. Все что-то кричали, собираясь вокруг, а неподалеку, сразу за аккуратно стриженными кустами, маленькая пушистая Биби яростно разрывала зубами затерявшуюся в траве сигару.