Ты изменился

      Юнги не смотрел на себя в зеркало. Он не хочет видеть отвратительные грязные волосы, которые вымыть не успел, и подкрасить отросшие черные, сальные теперь перманентно корни, не желал наблюдать округлившиеся щеки и мягкое тело под большой мятой и грязной футболкой. Юнги ненавидел то, во что он превратился, особенно, когда на себе видел сочувствующие взгляды красивых омег, и презрительные альф, когда слышал переживание друзей в их голосах.       Юнги успел пережить послеродовую депрессию, испытать глобальную в своем ужасе ненависть к собственному сыну, чтобы потом в полной мере полюбить его искренней родительской любовью и погрязнуть в быте, устройстве домашнего очага, окутываясь ворохом распашонок и памперсов, пропахнув вместо природных феромонов ароматом детской присыпки, претерпевая метаморфозы из прекрасной бабочки снова в гусеницу.       Юнги плакал, когда ощутил на Чимине, что за этот год не изменился ни капли, чужой сладкий парфюм. На своем любимом Чимине, который навсегда для него таковым и останется, на Чимине, в руки которого всего себя отдал.       Тогда вечер давно наступил, рабочие дни заканчивались, обещая скорые выходные, а альфа, веселый и улыбчивый, вплыл в светлую кухню, где Юнги тихо пил чай, прислушиваясь к любому шуму в квартире. Чимин цвел, пританцовывал и подпевал незамысловатому мотиву, видимо, у него в голове играющему, на нем рубашка надета была, расстегнутая на верхние пуговицы, а пиджак на стуле висел рядом с ним.       И пах он незнакомо и так сильно, что у Юнги засвербело в носу. — Ты меня теперь не любишь? — сказал Юнги отрывисто, снова припадая губами к гладкой керамике чайной кружки.       Чимин смотрел на него долго, а Юнги, кажется, впервые неуютно ежился под тяжелым взглядом, и он не справился, не выдержал пристального внимания двух озер чистейшего виски, рассматривая свое искаженное отражение в металле чайной ложки, вслушиваясь в тихое дыхание альфы, и сам кислород не потреблял. — С чего такие мысли? — спросил Чимин, отрываясь от теплого кушанья, из которого пар поднимался густой, приготовленного со всей заботой. — Я стал другим, — слезы на ресницах скопились солеными кристаллами, грозясь пролиться, — домашним, толстым и страшным. Изменился я, понимаешь? — Помнишь, когда я заболел на втором курсе? — начал Чимин, прикрывая глаза. Омега задрожал от глубокого тона любимого голоса, звучащего теперь непривычно, — мне нужно было писать большую работу, а я постоянно хотел спать из-за высокой температуры. Тогда ты несколько ночей сидел со мной за тем с трудом работающим компьютером, держал за руки и отпаивал микстурами.       Юнги кивнул и губы поджал, чувствуя в сердце болезненный укол, и, в противовес ему, мягкий жар там же, воспоминаниями вызванный. Чимин улыбался ему так нежно, что лицо особенно юным стало казаться, как в те времена ушедшей молодости, беззаботности, поднимаясь с скрипучего стула. — А помнишь, когда ты напился до поросячьего визга? — Юнги чудится, что в комнате светлее стало, а Чимин обнял его, пристраиваясь рядом, — пришел домой, плакал и признавался мне в любви до гроба. А мне пришлось заботиться о твоей пьяной тушке, неспособной встать и умыться.       Омега в руках Чимина всегда комфорт невиданный чувствовал и, даже сейчас, находясь на острой грани истерики, понимал, что никогда более его не ощутит. Юнги в ладонь чужую протянутую ладонь вцепился, ногтями впиваясь в мягкую кожу, а альфа продолжил шептать, уже в розовеющую ушную раковину, прикрытую слипшимися прядями грязных волос. — Или, как мы решили не выходить из дома месяц, — нежный голос и касания трепетные, а прозрачные хрусталики рвутся из глаз, — взяли отпуск, играли в приставки и ели кучу вредностей, заказанных в доставке. Ты тогда еще простудился, потому что мы все окна в квартире распахивали. — Зачем ты это говоришь? — Юнги сипел, не говорил, роняя слез на белую скатерть, пока альфа широкой ладонью наглаживал напряженную, трясущуюся спину.       В Чимине для Юнги всегда было слишком много всего. Много важного, ценного, того, что не забыть никогда и ни при каких обстоятельствах, что бы не случилось. Альфа тоже помнил. — Юнги, нас связывает не только любовь, хоть и чувствую я себя рядом с тобой все тем же мальчишкой, встретившим тебя в пустой аудитории, — и омега в глазах альфы увидел блеск, будто тот тоже заплакать готов вот-вот, а лампы, светящие неярко, выдавали его по полной, — я люблю тебя. Я прожил с тобой свои самые лучшие моменты, смог ощутить себя самым счастливым человеком. Ты думаешь годы воспоминаний, тонны моих чувств и тысячи важных мелочей изменит пятно на футболке и отсутствие маникюра?       Юнги всхлипнул тогда громко, пугаясь сразу, что малыш в дальней комнате проснется, а альфа говорил и говорил, нахваливая и вспоминая, вызывая улыбку со временем, приобнимая тело, согревая его и что-то в душе растапливая. — Глупышка, — шептал Чимин, оставляя влажный и теплый поцелуй на румяной щеке.