Навечно позади

***

Слышится скрип старых дверных петлей, прерывающие тишину, а за ними невесомо проскальзывает фигура. Лучи вечернего солнца мягко скользят по половицам, поднимаясь всё выше к стенам. Они вырисовывают неразборчивые узоры, разрастаясь неоднородными пятнами из ярких тёплых тонов. Дурашка не обращает особого внимание на это, больше вслушиваясь в тихие шаги и осторожные вздохи за спиной. Неизвестный передвигается быстро, при этом оставляя минимальное количество шума. Девушка в очередной раз благодарна Арасакам за наличие такого хорошего слуха. Человек подходит к ней почти вплотную и прикрывает глаза её широкими ладонями. Робот на это даже бровью не ведёт, лишь вдыхает утончённый шлейф приятного аромата. — Угадай кто. — голос почти шепчет, пытаясь скрыть нотки неподдельного предвкушения. По спине Дурашки пробегает короткое замыкание из бущующе пылких ощущений, которые разливаются под прочной оболочкой стали. Нотки чего-то родного, приятно обжигающего пробирают сосуды её человеческого сердца. — Не знаю даже... — тянет она игриво, с явной лаской и приторно-сладкой любовью. Как умеет только она. В ответ слышит усмешку и всем нутром может почувствовать лучезарную улыбку на лице парня. Шершавые ладони съезжают с глаз, очерчивая холодные скулы, и опускаются на плечи. Совсем робко, почти по-детски обнимают и прижимают покрепче к себе. Прохладное покрытие оболочки начинает приятно покалывать сотнями игл из непозволительной близости. Но такой приятной. — Я так соскучился. — Мафинев говорит уже громче, не утаивая искренней тоски по долгой разлуке. — Я тоже. — честно, даже не задумываясь, отвечает Дурашка. — Но зато теперь у нас есть всё время мира. Оба замолкают. Стрелки часов равномерно идут по кругу, разнося монотонный звук по комнате. Сейчас он как никогда успокаивает. Секунды идут одна за другой, не дают вдоволь насладиться моментом прошедших событий и зарывают остатки воспоминаний под песками времени. Но это не важно, ведь самое прекрасное для них здесь и сейчас.

***

Мафинев стоит напротив идеально чистого зеркала. Отражение глядит пустыми, как дупло, зрачками, истощая невиданную ранее вялость. Под рёбрами неприятно ноет, но парень упорно игнорирует это. Всплески холодной воды чуть расслабляют. Они напоминают шатену Дурашку. Такие же неуловимые и охлаждающие. Боль под рёбрами становится сильнее и вынуждает подавиться приступом кашля. Тяжёлого, сухого и раздирающего горло. Живот скручивает от напряжения, пока лёгкие пытаются не выплюнуться наружу. Нестерпимый жар распирает всю грудную клетку и заставляет Мафинева опуститься на колени. Одна рука судорожно сжимает край раковины, пока вторая плотно закрывает рот, пытаясь заглушить звук. Дурашка находится почти за дверью, что нагнетает обстановку лишь сильнее. В один момент парню кажется, что он вот-вот начнёт задыхаться и тогда ему уже никто не поможет, однако накатившая волна кашля начинает медленно отпускать, давая возможность наконец полностью вдохнуть свежего воздуха. В глазах немного мутнеет и расплывается, а мелкая дрожь всё ещё отдаёт в нервных окончаниях. Мафинев пытается подняться, но трясущиеся коленки возвращают того в исходное положение. Он пробует снова, однако попытку прерывает взволнованный голос по ту сторону двери: — Мафинев, с тобой всё хорошо? Я слышала ты кашель. Не заболел случаем? Шатен замирает. Рука, что держалась за раковину раковину, сильнее сдавливает жилистые пальцы над потрескавшейся керамикой. Он не знал, что ему следовало ответить на это. Что с ним всё не хорошо? Что он настолько болен, что умрёт через пару месяцев? Точно нет. Вместо этого он выдавливает кривую, болезненно бледную ухмылку на тонких губах и весело, насколько позволяет больное горло, выкрикывает в ответ: — Конечно всё хорошо! Я просто поперхнулся слюной, не волнуйся. Спустя пару секунд подозрительной тишины он слышит одобрительный ответ и просьбу поскорее выходить, ибо они ещё планировали сходить на спавн. Мафинев поджимает нижнюю губу, не убирая болезненной ухмылки. В уголках глаз скапливается немного влаги, но парень быстро смахивает её и бодро поднимается на ноги. Аккуратно смывает с ладони сплёванную кровь и натягивает самую яркую улыбку из всех, которых только может. Он будет играть ради Дурашки до последнего своего вздоха.

***

Утреннее солнце начинало выплывать из-за горизонта. Свежий ветерок нёсся по нетронутому полю и слабо развевал зелёную траву. Находящийся рядом лес тоже просыпался. Весь мир кругом будто оживал ото сна, возвращаясь к привычной рутине предстоящего дня. Дурашка стоит почти у самой опушки. Её взлохмаченные волосы из тонких нитей непослушно развеваются на ветру и так и норовят залезть в лицо. Напротив неё вбивается в землю мраморное надгробие из самых лучших горных пород. В центре выгравирована чёрно-белая фотография улыбающегося парня в причудливой шляпе и тростью в руках. А снизу дата смерти и маленькая надпись: Жизнь дарует мимолётное счастье. Так цените же его! Дурашка не ценила. Принимая себя идеальным роботом, способным только на дальнейшее усовершенствование, она совсем позабыла о скоротечности жизни обычного человека. Ведь люди не способны быть рядом всегда, не способны бездумно идти на риск и разбрасываться своей шкурой направо и налево. Ведь она у них только одна. Не то что металлическая оболочка. Сердце, единственное, что объединяет Дурашку с людьми, неприятно сжимается. Плакать девушка не может из-за попросту отсутствия такой функции и сильного вреда для её корпуса. Но сейчас, смотря на могилу самого яркого для неё человека, она так жалеет об этом, ведь всепожирающее чувство опустошённости и фантомной боли невозможно вылить куда-то наружу. Оно остаётся, осадком ужасной вины расщепляет внутренние механизмы из глупых обещаний и разбросанных слов. Но одно обещание Мафинев сдержал — он был с ней до конца. Но лишь до своего. "— Всегда приходи ко мне только утром." Последнее, что он сказал ей. Не желая быть вечным грузом на треснутой душе робота, парень всем сердцем хотел показать суть настоящего. Что находится впереди — ещё успеет наступить, а что было в прошлом — невозможно изменить. Однако Дурашке не дано понять это сейчас. По крайней мере до тех пор, пока ещё живое сердце продолжает сжиматься и быть вечным напоминанием обречённой человечности.