Петрович и Геральдович живы!

      Петрович оказался, словно в вакууме, метался в этом плотном пузыре, видел вроде бы неравнодушных людей вокруг, но пробиться со своей тревогой не мог. Не понимали его боль и страх, с которыми он бросался к своему альфе:       — Мне к Василь… Мне бы к Диме. Проверить, убедиться, ощупать… что всё хорошо, всё на месте! Пусти, Терминатор! Откормили на свою голову! — Аникеев держал, у него вздулись вены на лбу и трещали мышцы. Петрович слабаком и дрыщём не был: коренастый, крепкий, взрывной. Дима и то подхватывал на руки с игриво-натужным «ух».       Дима…       Дима…       С его низким громовым голосом, несущимся по коже килограммовыми мурашками, с его сильными, добрыми огромными руками, золотисто-чайными глазами… телом-тараном… Разве оно не было цельнокаменным, непробиваемым… С ним же ничего не могло случиться?! Серёге очень надо к своему мужику! Пусть он только будет жив и здоров, Петрович перестанет вести себя как шут гороховый и придурок… Будет серьёзным по возрасту! Дима им ещё будет гордиться! Вслух! Опять вслух под гробовое молчание мужчин вокруг!       — Тихо, он тебя любит таким, какой ты есть, и другого не надо! Разве ты не понял? — шепнул Даниил в ухо, опалив дыханием шею. — Сейчас надо всем успокоиться.       Альберт оттолкнул Аникеева в моменте, улыбнувшись, и обнял друга. Гладил по голове, смотрел в глаза, прорывал оболочку, где вакуум отчаяния топил Серёгу, выкачивая силы. Петрович не сразу увидел Алика, а потом вцепился, как в спасательный круг, и начал выплывать.       Даня подошёл к пленному альфе:       — Мёртвые не говорят. Но три вопроса я задать имею право. Помнишь правила? — зубы Аникеева скрипнули. — Помоги себе смягчить приговор. В Гаврилова действительно стреляли? Да, нет, не знаю!       Снайпер посмотрел сытым злым зверем:       — Буду говорить только в присутствии адвоката. Ничего не знаю. Пришёл поиграть с братвой. На этом — всё.       — Да что ты с него возьмёшь? — ледяным тоном сказал Алик. — Что среди реплик на игру пронесли боевое оружие и сейчас прицельно по кому-то выстрелили? Найдём гильзу в кармане и всё докажем! Сейчас надо убедиться, что никто не пострадал!       Десант отчаянно соображал, что предпринять. Петрович взял в руки панику и внимательно слушал. Слово взял заместитель Дмитрия, конкретный такой хозяйственник. По сценарию игра официально заканчивалась, когда все флаги окажутся в куче, и тогда на разбор полётов подтянутся орги.       — Так за чем дело стало? Чего ждём? Сейчас мы этот последний флаг оформим!       Геральдович остановил взглядом на скаку. Омеги есть в русских селеньях! Петрович понял без слов: сунуться сейчас к куче — стать общей мишенью охотников. Им выгодно потянуть игру.       — Как ни крути, а пойду я! — Даня произнёс это безапелляционно и не ожидая возражений. — Прикрывайте меня с трёх точек. Но говорю сразу: при нынешней обороне у меня шансов немного. Постараюсь разогнаться и прорваться.       Альберт смотрел чуть щурясь, игра в какой-то момент перестала ею быть. Тревога витала в воздухе. Дима не подавал никаких сигналов — это могла быть как его стратегия, чтобы тот, кто стрелял, думал, что попал, так и подтверждение худшего. Вызывать его по рации тоже было малорезультативно. Терялось время. Петрович выглядел слишком послушным, было непривычно видеть его таким тихим. Он облизал губы:       — Дан, я тебя подстрахую.       — Нет! — Аникеев отказал мягче, чем мог. По его тону причина несогласия звучала слишком очевидно.       — Не боевыми же по мне будут стрелять?! — Петрович сжал кулаки. — Я никто, и звать меня никак. Нерезультативная мишень!       — Уже нет, — Даня положил Серёге руку на плечо. — Не рискуй, Дмитрию Васильевичу совсем нежелательно сейчас волноваться ещё и за тебя.       — А тебе, значит, можно рисковать? — Петрович развернул Аникеева к Алику, спокойному, но постепенно теряющему краски лица. — Посмотри, ему разве всё равно? Давай по чесноку: я далеко не зая. Побыл им, и хватит. Я способен постоять за себя и своего альфу! Мне пообещали Париж, а я жуть как туда хочу! Поэтому ты прëшь финальный флаг, а я иду следом и готовлюсь ловить эстафету. Может, при виде двойной опеки флага синяки растеряются и будут мазать.       — Может…       — Идите вдвоём! Надо быстрее закончить игру, — вдруг благословил Альберт, альфы-тяжеловесы из их десанта коротко кивнули — когда успели договориться? Главбух Васильевича сделал два коротких и очень важных звонка, чётко обозначив задание: ни одна живая душа не должна выскользнуть из игры без отметки у организаторов. Нужные люди заработали!       Аникеев и Петрович сбросили всё лишнее. В этой стремительной атаке могла помешать любая мелочь, отстреливаться будет некогда. Данька поймал взгляд Алика, нанизался на него, как на тонкое остриё всем сердцем, мерно бухающим под бронежилетом. Между ними внезапно сократилось расстояние, словно притянуло друг к другу, обняло… Не война же, в самом деле… Билось что-то на языке, чтобы плеснуться наружу, улыбнуться и успокоить. И вдруг Алик сделал это за альфу, уголки его губ, дрогнув, поползли вверх:       — Это всего лишь жëсткая игра. Всё у вас получится, ребята! С Богом!       Как ни странно, но за минуту до броска Петрович вспоминал жёсткие дворовые игры. У каждого двора были свои казаки-разбойники, кровавые сопли плющенных носов, разбитые в хлам колени, порванные за ползарплаты штаны… Полные укора и непонимания о-папины глаза. Зачем такие бойни?! Почему нельзя вернуть то чудесное время, когда бесплатно шли под общим флагом за хорошую правильную идею… Эх, пап! Время любое — чудесное, когда ты жив и живы-здоровы вокруг дорогие люди. Растут дети, а вместе с ними и жестокости игры. Некоторые так заигрываются, что превращают остальных на этой Земле в бесправных пешек или в солдатиков, которых ни о чём не спрашивают, а только двигают.       А ещё! Твою папу! Как Петрович просмотрел: Даня по уши в Алике, а этот тихоня глазами, полными огня, следит за молодым горячим альфачём. Не замечает, как ненароком касается, по-собственнически, метит. Неинтеллигентно, можно сказать! Почему кому-то надо сходить на Лебединое озеро и на Голгофу, чтобы понять, что такое любовь, а вон Альберту — только зацепить глазами и впаяться в сердцевину?       «Я этого пацана в детдоме нашёл. Волчонок. Крест на нём ставили. Неуправляемый. Злой. Учиться умел и любил, но если препод или другой кто заденет — взрывался, глаза белели. Психологи говорили: натерпелся в большой семье, где не любили — выделяли угол и учили выживать. Я вдруг ясно ощутил, что, если не спасти Даньку, начнётся его разрушение, поэтому забрал пацана из пятого класса. С опекунством, где надо, деньги договорятся. Да, кстати, мне совсем не стыдно. И, прикинь, он не боялся ни крови, ни боли, ни пьяного дядьку, кроме одного: лечить зубы. В новую школу идти, а у Данькá зуб прихватило. Терпел дурак три дня, потом белый, навывшийся в подушку, пришёл ко мне в кабинет. Папой не называл, только по имени отчеству. Я и не просил — такую степень доверия сразу не заслужишь. Пришлось мне искать самую чëткую стоматологию, пробивать самого лучшего эскулапа. Только сейчас вспомнил, где я нашего Алика видел. Данька тогда с приёма вышел горячий, как печка, глаза — костёр, и сказал, что знает, на ком однажды женится».       Широкая спина Аникеева не хуже Димоновской словно оберегала от всех пуль и ветров, пока они с Петровичем пробирались на стартовую позицию. У Серёги был калаш: прикрыть клюквой. Но затылком Петрович чуял Алика: этот чудо-охотник точно и надёжно охранял их с Даней. Никогда ещё десять минут не пролетали так быстро. Аникеев едва заметно перекрестился и рванул, да так, что охренел даже резкий порыв ветра!       Справа — мат, значит, Алька попал! Слева — ругань, значит, хороший доктор отнял ещё одну задни… единицу противника. Вдруг Данька встал как вкопанный. Метров за двадцать до грëбаной кучи! Петрович не дыша смотрел: упадёт или просто по-честному вынет красную тряпку. Полыхнул кумачом платок… Слава Богу! Ну, погнали?! Без предупреждения помчал Серёга, вложив в рывок весь опыт дворовых войн, осознав, что пара-тройка килограммов всё же лишняя, а битые колени уже начинают напоминать о себе. Когда красиво перехватил флаг, Даня усмехнулся: что так долго? Молодой засранец — ничего… За пять метров до кучи по плечу ощутимо щёлкнуло.       — Сука… врëшь, не порадую! — Петрович швырнул флагом в песок, не зная, нарушение это или нет…       — Принц, куси палку! — голос Альберта Фосина неожиданно оглушил как битой, между ног куницей прошмыгнул лысый пëсель с заломленным, как синий берет ВДВ-шника, чубом. Принц сцапал флаг на подлëте и начал остервенело закапывать в кучу с песком.       Позади выматерился Аникеев, не выдержав напряжения и такой развязки.       — Конец игры! Десант взял точку! — всё это время невидимый орг следил за окончанием боя.       — Нарушение! С собаками нельзя! — гнусаво заорали из кустов.       — У вас ещё два залёта по несознанке! — Алик спустился и подошёл к Даньке. — Я не прома… хи… Ххха!       Аникеев потянул в поцелуй, отбирая воздух.       — Ну наконец-то, — выдохнули все, даже куча с песком, а Принц поднял мордочку, недопонимая, почему целуют не его, а ветеринара, которого ещё тестировать и тестировать!       А Петрович побежал… Так, как никогда не бегал ни за одним мужиком! Он в принципе за ними не бегал, а к Васильичу ноги сами несли. Нашёл своего альфу на том же месте, где и оставил. Дима сидел и ждал, вставив в дырку в камуфляже веточку, как цветок в петлицу. Он поймал Серёгу на лету.       — Бронежилет спас! — коротко объясняя в расширенные серо-голубые небеса. — Прости, что напугал. Я не думал, что всё так запущено. Иначе бы не потащил тебя на игру.       — Хвала святому Бронежилету! А синяк есть?! А больно?!       К ним, треща ветками, уже ломились Аникеев, Альберт и Принц. Хотя нет, пёсик охранял руки хозяина и скалил зубы на ветеринара, чтобы тот свои не распускал. А то отвернëшься палку закопать, а тут уже налетели вóроны. Алик опустил Принца на землю, показал патрон. Пëсель привстал на задние лапки за «обнюхать новую штуковину и обсмоктать неизвестный запах».       — Откуда?! — подпрыгнул Петрович.       — Там «кто-то» вызвал спецназ, Дмитрий Васильевич. Двое игроков пытались слинять из игры, их взяли тёплыми у машин, а в багажнике при осмотре нашли настоящую снайперку, — ответил Аникеев. — Альберт Геральдович… — ему «нежно» саданули локтем в бок, — то есть Док попросил у них её подержать. А пока держал, поставил диагноз, что из неё полчаса назад стреляли. Сейчас всех двенадцать упакуют и увезут…       — А мы так и не узнаем, кто стрелял в Васильевича?! — вскипел Петрович.       — Там узнают. И сообщат, — Дима тяжело поднялся. — Затëк к чертям неподвижно лежать, думал следом ещё прилетит…       Серёга пристально придавил взглядом:       — Гришь, не ведал, что будет на игре? И зверей в охотниках не рассмотрел? Они ж с самого начала вели себя как…       Васильевич притянул Повелителя утят к себе. Он всё видел, всё слышал, всё чувствовал, как ради него готовы были рисковать. Однажды выросший Данька, давно ставший родным, сейчас стоял рядом как скала. Альберт казался на голову выше и мудрее всех, махнул рукой:       — Командуй по коням, Васильевич. Надо собираться. Бильярд и сауну придётся, наверное, отменить, а вот на лошадях я бы покатался.       — А я бы уже домой… — шепнул Петрович в подмышку альфы. — Заебался воевать… И лошадей недолюбливаю…       Его чмокнули в макушку. Шлемы, как черепа из коллекции Хищника, стояли рядком на бревне.       Десант выдвинулся к полевому штабу управления лагеря. Там уже заканчивали проверять документы «синих». Бледные и мрачные, они явно не готовились к тому, что кто-то из членов команды решится на «мокруху». Гадать автора стрельбы из боевого оружия никто не решался — есть специальные органы, чтобы взять виновного. На подошедшую группу Васильевича посмотрели волками с немым обещанием разобраться.       — Дмитрий Васильевич, что же это получается? Подставу замутили? Подкинули нашим в багажник боевое и теперь нам дело шьют? — произнёс крупный темноглазый альфа.       — Может быть, я ещё и пальнул сам в себя? Рябоконов, ты не оборзел? Приглашение на игру я от тебя получил, ты же переиграл пейнтбол на страйк, где есть такие реплики оружия, что хрен отличишь от настоящего. В любом случае, голословно никто не обвиняет — компетентные люди разберутся, а я прослежу.       — Р-р-р-р…       — В каком смысле?       Все альфы, ОМОН и Петрович с Геральдовичем разом опустили головы вниз. Хохлатый принц сделал охотничью стойку в сторону одного неприметного мужика в группе «синих», подняв переднюю лапку. Этот альфа, казалось, сливался с местностью и даже тени не отбрасывал. Бывают такие люди: ты никогда не вспомнишь черты лица или тембр голоса, во что человек одет, левша он или правша. Часть толпы. Вот только не понимаешь, почему даже в погожий летний денёк, столкнувшись с таким мужиком, у тебя по спине начинает ползти липкий холод.       — Согласен! И мне эта морда лица кажется подозрительной! — Петрович ткнул пальцем в неприметного. — Принц точно почуял запах крысы! — пёс не унимался, рычание клокотало в горле. Он отдавал долги тем, кто его спас и приютил, ещё не совсем доверяя, но выписывая толику авансом. — Бери тёплого, пока не остыл!       Снайпера повязали. Да он и не особо возмущался. Куда отбрехиваться, если тебя вычислил и облаял геройский пëсель по горячим следам… Васильевич втихаря целовал Петровича, тот орал, что больше никакого экстрима: он скупит все билеты в театр на месяц вперёд. Лучше спать в кресле, чем уснуть в кустах вечным сном! Пока пили чай и перекусывали, не обратили внимания, что Данька куда-то исчез. Спустя пару минут раздалось звонкое ржание. Все оглянулись: Аникеев подъехал, как и положено, на белом коне, ведя в поводу вороного точëного красавца для своего Дока. Альберт аж потерял выдох от восторга. Петрович подтолкнул ладонью в спину:       — Иди, Грандиознович, убедительно подкатил! Очень похоже, что парень влюбился. Пусть увозит в закат, так и быть, благословляю.       Алик зачётно влетел в седло. Жеребец под ним загарцевал, давая понять, что наездник ему по вкусу. Всё завершение тяжелого дня было гармоничным и правильным, словно задуманным таким изначально. В небе невидимые пастухи разогнали отары потемневших облаков подальше к горизонту, чтобы вызолотить им бока и где-то далеко заставить пролиться благодатным дождём. Всадники скакали, догоняя уплывающее за грань Солнце, кони с охотой несли их: безупречная пара пару земную.       Принцу дали сточить заслуженную мясную консерву, которую прихватил заботливый Алик. Наевшись, пëсель прыгнул в машину, закутался в одеялко, пахнувшее домом, и нервно уснул.       Петрович сел в машину и загрузил программу анализа проходящего дня.       В какой-то момент все единогласно решили ехать в город. Первым высадили Геральдовича с сумкой наперевес и честно выигранной репликой снайперки. Петрович и Аникеев были против, Васильевич усмехался, а Алик как счастливый пацан прижимал крутотень к груди правой рукой, у сердца на левой сидел пёс. Даниил переглянулся с батей и вылез следом, быстро нагнал Фосина у подъезда и потянул на себя тяжёлую сумку омеги, как в средних классах, пробуя привязанности на вкус. Алик сбросил лямку с плеча. С лавки их расстреляли старики-раскольники:       — Здравствуйте, Альберт Геральдович, никак, пленного взяли? Молодой больно. Сдюжите на допросе? — язвительно произнёс главный дознаватель двора Макар Фомич. Омега, заслышав фамилию которого собесы закрывались на обед с восьми утра.       — А? — Алик затормозил у самой кодовой двери. — Какой пленный? Этот свой, — и вдруг добавил твёрдо: — Мой!       Дознаватели прикусили языки, ведь на все загадки были даны ответы. Оставалось дождаться, пока захлопнется дверь, и закрепить выдох фразой на все времена:       — Вот прости-господи твою бога-душу-бать! Ни стыда ни совести! А на вид такой приличный интеллигентный человек…       Альберт вызвал лифт. В замкнутом пространстве неожиданно обострилось обоняние и полыхнул невыносимо яркий запах. Даня смотрел жадно, его взгляд, будто горячая ладонь, скользил по коже и обжигал. Попытавшийся зарычать Принц благоразумно притушил «тявкалку», потому что понял: иначе запрут в туалете… Альберт посмотрел в себя и не узнал. Он давно так не возбуждался, давно не ощущал себя настолько живым.       У порога Аникеев подошёл со спины вплотную, прихватив губами шею у самого воротника, обнял рукой поперёк живота.       — Док… Я так давно хочу тебя… спросить… — неловко ткнулся лбом в плечо, больше не подбирая слов.       Неистово целуясь, они почти ввалились в тёплую темноту коридора.