Противоположности

Говорят, противоположности тянутся друг к другу. Йонаш привык смотреть в глаза, много разговаривать и дотрагиваться — обнимать за плечи, сжимать пальцы и гладить щеки. Привык быть рядом, улыбаться по-дурацки и спрашивать; спрашивать обо всем: как команда, как семья, как дела, как ты. Только с Егором так не получается. С ним он ведет себя неловко: неуклюжий, спотыкается об каждое слово, как об незамеченную на лестнице ступеньку, руками машет во все стороны, пока разговаривает, не зная, куда их пристроить, и на неоднозначное молчание Егора отвечает улыбкой и фразой «ну, вот так, да». А Егор в ступоре; не понимает ни как попался на все это, ни что с этим делать. Он прячется в рукавах своей кофты, скрещивает руки на груди и во время разговора не поднимает взгляда — потому что смотреть глаза в глаза тяжело и неловко. Будто сразу понятно и о чем ты думаешь, и о чем говорить не хочешь. А говорить Егор не хочет о многом. Например, о команде. Потому что это неинтересно. Неинтересно никому, кроме него, очевидно. Неинтересно, что они с Саней грызутся как кошка с собакой, до такой степени, что второй думает об уходе. Он разговаривал об этом с Лукашей — по секрету, — но Лука растрепал все Егору уже при следующей встрече и сказал, что в этом детсаде участвовать не хочет. Впереди турнир в Румынии — Саню менять не на кого, — поэтому остается лишь сцепить зубы и терпеть. Егору тяжело, но он постарается. Возможно, он стал выглядеть еще более отрешенным от разговора. Йонаш негромко откашливается; Егор вздрагивает, но глаз не поднимает. Йонаш спрашивает, о чем он думает, но Егор лишь нервно потряхивает головой — говорить не хочется. Точно не о семье. Потому что у Егора семья — он сам, его компьютер и кровать на буткемпе. Ему не понятны эти скрепы, которыми так дорожит Йонаш — каждый отпуск с семьей: гольф, горы, курорты; каждую свободную минуту с ними на телефоне: что-то рассказывает, смеется и улыбается. Это все кажется лишним, напускным и отвлекающим от главного — от доты. Хотя и жмется что-то неприятно между ребер, когда Йонаш рассказывает очередную историю из детства. Прямо как сейчас, пока Егор слушает вполуха. Улавливает что-то про Италию, про то, как брат Йонаша чуть не потерялся, и мама долго ругала их за то, что они решили поиграть в прятки посреди незнакомого города. Йонаш замолкает и снова улыбается, приговаривая «ну, как-то вот так». Из его уст это равносильно извинению; извинению, что слишком много говорит, сильно радуется и навязчиво старается быть ближе. А Егор это ни оттолкнуть ни принять не может. Потому что у него на первом месте — он сам, собственные мысли, чувства, ритуалы и распорядок каждого дня, в которые Йонаш вписывается очень криво, по пути ломая все, что можно сломать. Только Егора это, на удивление, не пугало. Почти. Егор думает о том, как у него дела. Наверно, он бы ответил, что нормально. Потому что дела и вправду нормально; выиграл пару-десятку пабов, и в Бирмингеме все не так плохо, отлично прошлись по верхней сетке — только Саня иногда своими поступками и словами мозги выскребывает, точно ложечкой. Ругаются в стабильном порядке. Мирятся тоже. Только примирение с каждым разом дается все тяжелее — потому что «долбаебом» Сашу он называет искренне, а «да ладно, похуй, проехали» произносит как из-под палки. Но в целом все нормально. Он не спрашивает, но у Йонаша тоже все нормально. Они привычно не вышли из группы, и, с его слов, тренер долго его отчитывал, говоря о том, что в этой команде ему не место, и что замена найдется быстро. Егор впервые посмотрел на Йонаша; тот улыбался, рассказывая, но тупил взгляд в пол. Будто теперь он боялся, что Егор прочтет его всего насквозь — и напускную радость, и бесконечный поток слов, за которым прячется нежелание оставаться со своими мыслями, и желание зацепиться за любую реакцию на лице Егора. И Егор бы хотел знать, что делать в этой ситуации — но мог лишь смотреть, поправлять падающую на глаза челку и кусать заусенец на большом пальце, отгрызая кожу до крови. Ни он, ни Йонаш не могут определить статус их отношений — они просто познакомились, просто разговорились, просто стали частью распорядка дня друг друга. Йонаш — сумбурность, неопределенность и хаос; все, что Егора отталкивает и заставляет нервничать. Но почему-то с ним рядом спокойно. Очень спокойно. Йонаш разрешает молчать, когда следовало бы ответить. Йонаш разрешает не слушать, когда что-то рассказывает. Йонаш задает вопросы, но не ждет на них ответов. Не сейчас, но когда-нибудь. Если бы Йонаш спросил у Егора еще раз, как он, то тот точно бы ответил — без тебя было бы хуже. Но Йонаш не спрашивает; он сидит, молчит и допивает остывший чай. У него завтра каст на панели, у Егора — игра в финале. — Увидимся? — произносит Егор, поглядывая на свою кружку скучающим взглядом. — Услышимся, — Йонаш смеется, хочет что-то добавить, но замолкает в моменте. На прощание Егор разрешает поцеловать себя в щеку — скорее слегка мазнуть губами по коже, но Йонаш и от этого расплывается в довольной улыбке, показывает класс и говорит, что еще напишет позже. Егор кивает. Йонаш наверняка нажелает удачи с кучей кринжовых смайликов, и в конце скажет, что будет болеть за Фальконов. Но возможно именно это Егору и нужно.