I am glad you are here with me

Превращение в Человека-паука не ликвидировало тревожность Питера Паркера. Наоборот, казалось, она лишь усилилась: Питер Паркер переживал из-за оценок, из-за результатов контрольной по физике; представлял себе, как кому-то причиняют боль в безлюдном переулке Нью-Йорка, пока он корпит над лабораторной по химии, из-за чего кабинет наполнял удушающе-фиолетовый дым, и ребят приходилось эвакуировать; переживал, что вскоре наказания остаться после уроков сменятся отстранением от занятий, о чем, несомненно, будет написано в его личном деле, которое будет рассматривать комиссия выбранного им колледжа; переживал из-за переживаний тети Мэй; переживал, что если не поступит в колледж, то ему придется гнуть спину на нелюбимой работе, из-за чего у него совершенно не останется времени на супергеройские дела. Короче говоря, переживал из-за всего на свете. Но сильнее всего Питер Паркер переживал из-за отношений с людьми. Ему надоели насмешки Флэша, перешептывания одноклассников у него за спиной, толчки в плечо в многолюдных школьных коридорах, недоуменные взгляды учителей, когда он, запыхаясь, в рваных, дымящихся джинсах врывался в последний миг в класс. Питер переживал за то, что будет с Недом, если судьба разлучит их; за то, что будет с ним, если Нед найдет себе новых друзей или такую же помешанную на видеоиграх девушку, как и он сам. Он переживал за отношения с Эм-Джей; ночами, когда в крови кипел адреналин после погони за преступниками он анализировал «от и до» их последний разговор: думал, что сказал и сделал не так. А все для того, чтобы в следующий раз улучшить ситуацию, заставить ее улыбаться, смеяться, сделать ее — и себя — счастливее. А еще он просыпался в холодном поту от кошмаров, где терял всех, кто был ему дорог — тетю Мэй, Неда, Эм-Джей… Иногда они умирали из-за того, что он был Человеком-пауком, а иногда они отворачивались от него, не желая больше иметь с ним ничего общего. И Питер Паркер не знал, что было бы хуже. Ни тете Мэй, ни своим друзьям он не рассказывал о своей тревоге, об этом неприятном чувстве в сердце, которое, казалось бы, преследовало его всю жизнь. Он не понимал, откуда оно взялось и чем он заслужил эти бессмысленные переживания. Казалось бы, у него было все, что только можно пожелать: собственный дом, личное пространство, любящая тетя, друзья, суперспособности в конце концов. Но все равно чего-то не хватало, чего-то, что невозможно было приобрести ни за какие деньги; да и не в деньгах было дело. Он переживал, что рано или поздно все, что он знал и любил, канет в ничто, и это ранило сильнее, чем физический удар самого отбитого сумасшедшего, разбушевавшегося на улицах Бронкса. Раз родители однажды бросили его, значит, это сделает кто-то еще. Питер прекрасно осознавал, что родители были не виноваты в своей смерти, но если бы они в тот день решили остаться с ним, а не уехать к черту на куличиках… Эта мысль, как пиранья, пожирала его. Однако тревога отступала на второй план, когда Питер Паркер находился поодаль Тони Старка. Несмотря на славу, овевающую Железного Человека, Питер мало что знал о его личной жизни. Нет, он, разумеется, знал, что родители Тони, как и его, погибли. И краем уха слышал, что у него были непростые отношения с отцом. Казалось бы, это должно было сказаться на их взаимоотношениях, но все было наоборот. Когда бы Питер ни появлялся на пороге кабинета Тони, тот всегда находил на него время — иногда он мог уделить ему лишь десять-пятнадцать минут, но он никогда не велел ему передать, что занят или не отвечал на его звонки, когда по работе уезжал в командировку. Тони никогда не уставал от болтовни Питера — внимательно слушал все, что тот говорил — начиная от перечисления того, что он ел на завтрак и заканчивая успешно реализованным планом по поимке бандитов, пытавшихся ограбить магазинчик на Манхэттене. Тони никогда не игнорировал сообщения Питера и, пусть реагировал не сразу, (из-за совещания или погони за пришельцами) неизменно читал текст от начала и до конца и, отвечая, нередко добавлял смайлики, что веселило Питера до глубины души. И Тони всегда смеялся над шутками Питера — от этого Человеку-пауку становилось спокойно и хорошо. Тони никогда не говорил Питеру, что его проблемы — пустяк; никогда не говорил, что ему нужно всего-навсего забить и подождать, мол, время — лучший помощник. Вовсе нет. Тони садился рядом с Питером и велел ему рассказать все начистоту: о своих переживаниях, об издевательствах в школе, о проблемах с Эм-Джей. После чего, немного помолчав, придумывал разнообразные решения. Но, что самое главное, Тони Старк никогда не считал Питера Паркера помехой, препятствующей его работе, карьере, отношениям с Пеппер. Он всегда говорил с Питером на равных и поддерживал, когда тому хотелось на стенку лезть от отчаяния. А в конце каждого разговора Тони поступал так, как поступал любящий родитель, когда его ребенку было больно — он заключал его в объятья. И когда Тони обнимал Питера, мир Человека-паука не разваливался на кусочки. Все было правильно. Так, как и должно было быть. Возможно, Питеру Паркеру и суждено было потерять все на свете, но одно точно должно было остаться неизменным — объятья Тони Старка, заменившего ему отца. Отца, которого ему так не хватало. Отца, который любил его не за что-то, а вопреки всему.