I need to cry but I can't get anything out of my eyes

      Очередной школьный день подошел к концу. Все учащиеся старшей школы Милпорта уже давным-давно разошлись по домам. Все нормальные учащиеся, однако Нил таковым не являлся. Ему некуда было идти: ни дома, ни родителей – у него не было никого. Единственное, что его всегда держало на плаву – это отчаянное желание жить и экси, к которому он горел всей душой, но долгое время не имел возможности даже лишний раз подумать об этом. За годы своей жизни он хорошо выучил: подумай он только о том, чтобы стать нормальным – для него это плохо кончится.       Убедившись, что школа окончательно опустела и внутри остался только охранник, который, впрочем, мирно посапывал, сидя на рабочем месте, Нил тихо выскользнул из старой подсобки. Он всегда прятался там, когда собирался остаться в школе. Место было вполне надежным, ею почти никто никогда не пользовался, а стащить ключи у школьного уборщика не составило никакого труда. Жизнь в бегах еще не такому научит.       Дальше дело было за малым: проскользнуть незамеченным под камерами до мужской раздевалки. Это было проще простого: он выучил все их расположение. Хотя это, вероятнее всего, даже было необязательно. На подобных камерах крайне плохое качество съемки, а большая часть из них вообще никогда не работала.       Идя по уже опустевшим школьным коридорам, Нил ощущал себя спокойнее. Каждый раз, когда он оказывался в эпицентре скопления людей, ему словно переставало хватать воздуха. Каждый шорох становился для него безумно громким, а каждое окликание его по имени было предвестником его скорой гибели.        Вскоре Нил добрел до спортивного зала, недалеко от него были расположены тренерская и две раздевалки. Порывшись несколько секунд в карманах своих потертых выцветших джинсов, он наконец нашел то, что искал – небольшую шпильку. Присев на карточки перед старой дверью с облезлой краской, он принялся вскрывать ее такой же ветхий замок. Через пару мгновений он все же поддался и проход в небольшое помещение отворился. Еще раз удостоверившись, что рядом никого нет, Нил подобрал с пола свою сумку и аккуратно зашел внутрь, прикрыв за собой дверь.       Комнату местами освещал приятный мягкий свет закатного солнца, который проникал туда только благодаря небольшим окнам, находившимся под самым потолком. За счет этого раздевалка ощущалась не столь ущербно, а даже, можно сказать, по-ностальгически тепло и атмосферно.       Не теряя времени Нил прошел вперед к прозрачной двери, ведущей в душевую. Он начал раздеваться. Но не успел он полностью снять с себя одежду, как его взгляд зацепился за зеркало напротив него. От Натаниэля не оставалось ничего: его глаза больше не были кристально-голубыми, а волосы теперь и вовсе были невзрачно-каштанового цвета. Ничего не могло напомнить ему о Натаниэле, об отце, о его объятом мраком прошлом. Ничего, кроме бесконечных уродливых отметин, оставшихся на его теле навсегда. До конца своих дней он будет вынужден смотреть на это недоразумение, испещренное шрамами вдоль и поперек.       Смотря на них, он начинал вспоминать о каждом из них, о каждой частичке прошлого себя, отразившейся на его теле. Вот огромный шрам с объемными точками, на его плече – шрам от утюга. «Подарок» от отца за то, что Натаниэль вел себя недостаточно тихо, когда к ним в дом нагрянула полиция с проверкой. Его взгляд упал на следующие: кривые, вытянутые хаотично-расположенные полосы от особенно любимых отцом игрушек. Двигаясь дальше он увидел шрам, уже оставленный в бегах, - это люди отца застали их в Канаде вместе с матерью. Результатом такой встречи стал темный округленный шрам с неровными краями – огнестрельное ранение. На его правом плече красовалось огромное темное пятно. Тогда ему было пять лет. Натаниэль уже и сам плохо помнит, что точно случилось. Единственное, что приходит ему в голову – разъяренное лицо его матери и чайник внушительных размеров в ее руках.       А, впрочем, какая разница, - подумал Натаниэль, - Все равно виноват в этом лишь я. Не стоило тогда злить маму лишний раз.       Тяжело вздохнув Натаниэль продолжил свое занятие. Оставались лишь самые ужасные отметины: места с содранной кожей и противные следы от чужих ногтей и зубов. Стоило только взглянуть ему на них, как он почувствовал, будто землю резко выбили из-под его ног. Перед глазами отчетливо начали всплывать эти моменты. Теперь он уже не в раздевалке, в старшей школе Милпорта, а в самой преисподней, которую когда-то он называл домом. Ему пять, и он сидит в сыром темном подвале. Причиной тому являлось его непослушание. Он не знал, сколько часов пробыл там, понимал лишь, что очень голоден. Однако через некоторое время, к его удивлению, большая железная дверь отворилась. К нему быстро подбежала мама и, едва схватив детскую ручку мальчика, дернула на себя, быстро протараторив лишь одно слово: «Бежим». Но они не успели, в то же мгновение в дверях появилась внушительная фигура взрослого мужчины – отца. За ним находилась кровожадно ухмыляющаяся Лола и еще какие-то люди, их Натаниэль прежде еще не видел. Его сковал панический страх. Он не слышал, что Натан сказал Мэри, но она вскоре ослабила свою железную хватку, а после и вовсе отпустила руку Натаниэля и, в последний раз взглянув на него, ушла прочь. Дождавшись, пока Мэри точно уйдет, Натан пренебрежительно махнул в сторону мальчика, попутно бросив: «Он весь ваш. Развлекайтесь». Натаниэль попятился назад, когда увидел троих взрослых мужчин, идущих на него. Когда он врезался в стену, единственное, что он услышал – это громкий злорадствующий смех, следом за которой последовало: «Повеселись, младший. Пока-пока.» Дальше Натаниэль помнил все смутно: кто-то удерживал его крепкой хваткой за ноги; кожа невыносимо горела, словно плавилась, во рту стало ужасно горько, он почувствовал резкие рвотные позывы, а внизу стало так невыносимо больно, как не было никогда. На этом его воспоминания всегда резко обрывались.       Нил очнулся, сидя на кафельном полу. Он не мог подняться: ноги не слушались его. Джостен тщетно пытался вобрать в себя как можно больше воздуха. Когда он все же смог это сделать, глаза начало неприятно пощипывать. Нилу отчаянно хотелось выплеснуть все свои эмоции, не важно как, плачем, криком – чем угодно, но он не мог. Он не умел плакать, он не умел кричать. Все, что ему оставалось – молча смотреть и каждый раз находить лишь сухие, но полные отчаяния глаза.       Нил схватился за свои ломкие волосы так, что ему стало больно. В его голове прозвучал голос матери: «Прекрати истерику, Натаниэль!» Это пусть и не успокаивало его, но помогало прийти в себя. В такие моменты Мэри всегда хватала его за волосы и начинала с силой дергать за них, проговаривая эти слова, словно мантру. Это немного, но помогло ему. Он медленно встал и побрел в душевую кабинку.       Закончив свои дела, он переоделся в толстовку и накинув на голову капюшон, уселся на скамейку, готовясь уснуть.       Может, завтра что-то изменится? – слабо ухмыльнувшись своим мыслям, он прикрыл свои глаза. Однако ни Натаниэль, ни Нил не верили, что что-то может поменяться. А может и зря…?