Гранатовый сок

И тебя целовать, и почувствовать жизнь...

В горле пекло и сушило, не давая даже закричать. Зато широко распахнутые глаза говорили о том потрясении, что бушевало сейчас внутри него. — Что не двигаешься? Испугался? — ехидно поинтересовалось... существо, отходя немного дальше. К конечностям снова прилила кровь, еле как Ингвар встал. Сглотнул слюну в горле, и — побежал. Снова побежал сквозь тропинки, не видя ничего, спотыкался о низкие ограждения, налетал на ветки и могилы. По расцарапанным рукам текло что-то теплое, по щекам — тоже. Свалился он от усталости у той же рябины, не жалея совсем новой одежды, все равно накидка изорвалась, а подолы брюк замарались в грязи. Взгляд, привыкший к темноте, смог различить фигуру, сидевшую на скамейке у той же могилы, да непринужденно покачивающую ногой. — Набегался? — спросили почти нежно, и Ингвар неосознанно всхлипнул. — Брюки свои снимай, да выворачивай, так надевай. Плащ тоже. Какой ужас, видно же, только недавно куплены вещи, а ты... В голове и без того ничего не сходилось, да взрывалось из-за ужаса и непонимания, а монолог твари по поводу того, что он испортил одежду, окончательно подтолкнул к пропасти. Почти на грани сошествия с ума, он послушался — дрожащими руками переоделся, покрываясь мурашками то ли из-за страха, то ли из-за ветерка, начавшего дуть в ночь. — Сразу нельзя было слушать меня что ли... — Поворчали со скамейки. — Зла не держи за глумление моё в начале, не сдержался. Иди теперь, блуд отвадиться должен. Со входом незнакомец встал, блестнул красными бликами, и почти ушел, пока Ингвар не очнулся. — Ты... Кто? Послышался смех, несдержанный, и немного пугающий. — Упырь разумеется, душка. Не догадался? И исчез меж теней. Плохо помнил Ингвар как возвращался обратно, но помнил чувство облегчения от того, что больше не попалась могила Анны ему на глаза. Ему казалось, что прошла вечность, а может две ночи или три, пока он блуждал вокруг одного и того же места, но оказалось, не более получаса. Гимназисты всё ещё дежурили, но им он ответил, что могилу не нашел, буркнул что-то грубое и поплелся домой. Надеялся лишь на то, что брат не заметил отсутствия. Брат, конечно, всё заметил. Встретил со свечей и взволнованным взглядом, но разговор решил не затевать, лишь отослал спать. На утро только провел задушевный монолог о том, что в плохие компании ввязываться не стоит, алкоголь — зло, и так далее, и тому подобное. Стыдно было до горячих щек и сжиманий рукоятки вилки побелевшими пальцами. Но молчал он упорно, не рассказывая. Наполовину оттого, что стыдно, а на другую... Оттого, что сам не верил. Воспоминания казались ночным бредом пьяного бездомного на промозглом морозе, вызванные дымом и градусом тела и алкоголя. Рационального, обычного разъяснения не было. В книгах и журналах такое не вычитаешь, лишь можно услышать мельком в шепоте из темного кружка девок из деревни, что на суженных свечами и зеркалами гадали. Хотелось до дрожи обратно, перепроверить всё, доказать самому себе, что это лишь сон или галлюцинации. И он пошёл. Не сразу, нет. Но быстро. Прошло лишь четыре неспокойные ночи, наполненные кошмарами и мыслями, раздумьями над походом к доктору — может всё это лишь игры заболевшего сознания? — но боялся сказать кому-либо еще, признаться. Его бы, наверное, отвезли бы в лечебницу, посоветовали бы подышать восстанавливающим крымским воздухом. Однако толикой сознания он понимал, что всё было взаправду. Ингвар пропустил мимо ушей все беседы в гимназии, все подколы и восхищения. «Невесту себе нашел хоть на кладбище?» — щегольски, с нескрытой злой насмешкой. Какой-то нездоровый, ничем не объяснимый интерес бушевал, толкал вперёд, затмевая разум. Что же это за нечисть, что от другой нечести спасла? Узнать хотелось, разъяснить, впервые сознательно прикоснуться к тому, что раньше Ингвар отметал как глупые суеверия. А тут суеверие во всей красе: полночь, кладбище, упырь. В белой пышной ажурной рубахе. Да, Ингвар сегодня видел его, даже без свечи — ветер разогнал тучи, обнажилась луна, почти полная. Она ласково обливала светом мраморную кожу, вьющиеся волосы, будто лелеяла дорого сына. С гордостью подсвечивала по-мертвецки и слишком идеальный стан, почти скульптурные складки одежды. Если бы вокруг не было бы ни души, Ингвар подумал, что нечисть делает это специально, красуется перед кем-то, но он сам был единственным и невольным, незамеченным свидетелем. Впрочем, последним он останется ненадолго. — Обычно ночью на кладбище приходят либо ведьмы, либо грабители, либо извращенцы. Кажется, ты относишься к последнему типу, — даже отрицать это утверждение не захотелось. Кто же он ещё, если не извращенец? Почему его ещё может так тянуть сюда? Осторожными шагами Ингвар подошел ближе. Он не боялся уже быть убитым, возможностей в прошлый раз для этого было множество, но вместо этого его спасли. Помогли выбраться. Возможно в тот раз он сошел с ума, и теперь лишь пожинал плоды в виде галлюцинаций и ехидной полуулыбки на хищном бледном лице. Сладкие, отравленные плоды. — Хочешь умереть? — с интересом спросил упырь, рассматривая ещё ближе подошедшего Ингвара. Лишь через несколько мгновений мысли сложились в понимание. Его приняли за самоубийцу, решившего претворить свою мечту в жизнь самым грешным способом, лично сдавшись в смертельные объятия. — Укусишь меня? — вопросом на вопрос ответил Ингвар, тихо присаживаясь рядом. Осторожно, немного боязно, но присаживаясь. Внутри всё замерло в ожидании резких движений, страшного суда, смерти, но ничего не произошло. Лишь молчание, пронизывающее воздух. Смотрел упырь не на него, куда-то в сторону, в глубину кладбища. Или вглубь себя. Ингвар же напитывался возможностью рассмотреть поближе, чего не смог в прошлый раз. Настоящий, прекрасный в своей неживой притягательности. Настоящий. Не уловка сознания. Можно протянуть руку, коснуться прядей у виска, немного длиннее чем прилично. Прохладный ветер обдувал их фигуры, разгоняя неловкость и напряжённость в молчании. С каждым порывом улетучивалась неловкость и напряжённость, утекали минуты, с которыми можно было бы причинить вред. Странные, непонятные минуты, пропитанные немым вопросом. Вопросом, который остался без ответа. Почему-то Ингвару говорить не хотелось, из горла наверняка вылетали бы лишь глупые вопросы и оправдания. По какой причине молчал упырь… Можно было только догадываться. Сердце всё ещё гудело от близости чего-то неведомого, опасного и страшного. Не успокаивало даже мнимое спокойствие, безмятежность в алых глазах. Кажется, тот и сам ожидал от Ингвара каких-либо действий, может и попытки навредить или подсесть ещё ближе. Однако было непонятно, что тогда сделает нечисть? Убьет сразу из-за малейшего шороха или просто сбежит? Проверять не хотелось. Желание было одно — узнать побольше, задержаться в такой ошеломляющей близости подольше. Внезапный порыв ветра растрепал волосы, закинул несколько прядей на лоб, и вампир будто очнулся. Оглянулся на Ингвара, тихо усмехнулся, и… Исчез. Будто снесло его с очередным покачиванием деревьев, с движением тени листьев. Не успеваешь моргнуть, и вот это снова не мистическое место с луной-защитницей и необыкновенной статуей, а кладбище. Грязное, неприятное, мертвое место. Вернулся он домой потерянный. Несколько следующих дней Ингвар возвращаться не решался, сомневался опять. Своё любопытство он утолил, подтвердил опасения. Что же теперь? Забыть эти ночи как сон? Не соваться больше никогда на кладбище, обходить стороной места с дурной славой? Пойти к медиуму, чтобы упокоил душу этого упыря, который не просто так остался на земле, а не забылся вечным сном? Ходил он весь тревожный и нервный, засыпал беспокойными снами, в которых его то терзали, то баюкали холодные, мраморные руки. Потом сердце не выдержало, и его потянуло туда. Снова ночью, тайно, словно призрак пробираясь по улицам. С тяжестью дыша, то ли от душного, неприятного и вязкого воздуха, то ли от волненья и трепещущих в голове мыслях о том, сможет ли сегодня он осмелиться и заговорить с ним? Или как только он зайдет на кладбище его прогонят, скажут не возвращаться, а иначе — смерть? От ожиданий кончики пальцев немного подрагивали, уже рисовались тягучие, томные сцены… Но… Ничего не было. И никого тоже не было. Его никто не встретил, а побродив по кладбищу, Ингвар чуть было не попался сторожу, и от греха подальше поспешил ретироваться. Было обидно до глубины души, хотя и договоренностей не было, и клятв они друг другу не давали. В те мгновения молчаливого присутствия ему казалось, что в нём заинтересованы в ответ, а такое внезапное погружение в реальный мир, словно головой в купель с ледяной водой, было оглушающим. Брат волновался, гимназисты шептались за спиной — Ингвар отощал, осунулся. Каждую ночь он наведывался на кладбище, почти не ел и не спал, но никого так больше и не увидел. Он даже согласился на уговоры брата пойти к врачу, но на приёме в последний момент передумал объяснять причины и лишь угрюмо молчал. Ему поставили какой-то диагноз, посоветовали больше быть на солнце, но последовать совету было трудно — днем он отсыпался после ночных скитаний. Так прошла неделя, а может и две, за временем Ингвар почти не следил. В этот день он обещал себе что не пойдет, что забудет про нечистую силу как страшный сон и никогда, никогда больше ни с чем мистическим не свяжеться. Обещал, лег в постель ночью вместо сборов, но заснуть не смог. Стучал ветками по оконному стеклу ветер, назревала гроза, а может и буря. Одеяла мешались, терли кожу словно наждачка, а кривые тени резали комнату на уродливые полосы и мешали спать. Ингвар ворочался долго, то гасил то снова зажигал свечу, и почти смирился что сегодня так и не сможет заснуть, как резкий звук заставил его вздрогнуть. Один раз, второй — в стекло что-то ударялось, нарушая мирную напряженность ночи. Окно поддалось не сразу, раскрылось через силу, с чересчур громким для такой тихой ночи скрежетом. Тяжело, неподъемно ощущалась тяжесть ручки под ладонью. Внизу оказалась лишь маленькая девчонка, и злость уже почти было вырвалась наружу потоком брани, как она подняла глаза — и почему-то, хотя стояла она не под светом фонаря, Ингвар увидел… Нечто, которое заставило его тут же выскользнуть из дома на улицу в одной ночной рубашке. Девочка окатила его взгляд оценивающим, почти презрительным. Усмехнулась и быстрым движением руки сунула в руки записку. Дряхлая, дешёвая бумага, но почерк — каллиграфически чистый, ровный и аристократический. Всего одно слово, но улыбка почему-то проскальзывает на лице, делая осунувшиеся черты мягче. «Жду» Со стороны послышался вздох, и почти жалостливо юный, не по годам язвительный голос предупредил: — Не водись с ним лучше, пожалеешь же. Теперь взгляд почти жалостливый, мягкий, будто не она, а именно Ингвар — неразумное дитя, связавшееся с чем-то опасным, не осознающее всей угрозы. Может так оно и было, но признать это после того, как получил это послание, такое значащее… он просто не смог бы. Это поняла лишь по одному виду Ингвара и сама посланница, вздохнула, и уже почти развернулась чтобы убежать обратно в темноту, как он не сдержался, окликнул: — Что он любит? Уже откуда-то из теней, сопровождаемая хмыком слышится фраза: «всё, что красное». Ингвар остаётся один, обдуваемый ветром, сжимая несчастный листок бумаги в руках. В груди почему-то защекотало взволнованно-сладко. Неспокойно. Тревожно.

***

На следующий же день, в приподнятом настроении, он пробрался туда, где видел упыря в последний раз. Его ждали на том же месте, но только Ингвар набрал в легкие воздуха чтобы сказать хоть одну фразу, упырь в мгновение ока оказался чересчур близко, приложил к пересохшим губам ледяной, когтистый палец. Подмигнул своим алым глазом, и потянул за собой, куда-то вглубь кладбища. Сердце стучит, отражаясь гулом в ушах, голове, сердце. Всё внутри заходилось в восторге, и подавить вырывающуюся полусумасшедшую улыбку обожания становиться невозможно. Его вели долго, не проронив ни звука, в ту часть, где находились самые старые могилы. Время уже неотвратимо пожирало их, кроша между грубыми руками, превращая в разваливающиеся обломки со стертыми надписями. Воздух спертый, густой, и пока Ингвар пытался научиться снова дышать, не смотреть на почти призрачную, чуть что готовую исчезнуть фигуру впереди, сквозь шуршащие темные кроны начала пробиваться неподходящая для этого места, восхитительная в своей неуместной красоте картина. Цветущая белая яблоня, одинокая, окруженная темными сгустками листвы посторонних деревьев. Шаги нечисти замедлились, замялись словно в нерешительности, а Ингвара уже несло вперед, к дереву. Хотелось посмотреть поближе, отсвет луны помогал не полностью. Тянуло прикоснуться с коре, вдохнуть дразнящий нос запах… Что-то внутри скребло от осознания того, около чьей именной могилы росла яблоня. Это было по-странному очевидно, по-странному характерно. Живое дерево для живого мертвеца, резная каменная могила для такого же точеного изящного… Уже-не-человека. Глаза пытались выхватить в полутьме имя, даты, но неожиданное прикосновение ледяной руки к щеке заставило повернуть голову. Заставило перехватить вместо надписей взгляд. Голодный, немного опасный, угадавший намерения. — Можешь звать меня Митей… — оказавшись почти вплотную выдохнул упырь около чужих губ. — И… Ингвар… — задыхаясь на половине фразы отвечает гимназист, и тут же споткнулся о многозначительно тишину. Конечно Митя уже знал, знал же где живут Штольцы, отправил же посыльную… Ингвар почувствовал себя глупо, смущенно, но тут же мысли из головы исчезли с одним лишь чужим выходом у шеи. Тело напряглось сначала, потом уже вздрогнуло от мокрого языка, который прошелся по адамову яблоку. Длинные пальцы опустились Ингвару на талию, скользнули ещё ниже и наткнулись на маленькую, почти незаметную бутылку в кармане. Подцепили её, осторожно вынули, и в темноте стало пронзительно ярко от зажегшихся крансых кострах в глазах. — Не кровь, — полувопрошающе прозвучало в темноте, пока Митя вертел бутылку в руках. — Сок, — Ингвар сглотнул, упиваясь видом огненных отсветов, — Гранатовый. Глупо, наверное. Мне сказали, ты любишь всё красное… В последующей паузе почти слышно сравнение с кровью, но никто его так и не озвучил. Бровь упыря немного приподнялась, он выдернул пробку резко, впиваясь в неё когтями, втягивая запах напитка. Улыбка проскользнула на мраморном лице, и Митя сделал глоток, большой, а потом подался вперед всем телом, почти вплотную прижимаясь к телу — и поцеловал, глубоко, давая соку смешаться, вытечь по губам, затечь в горло до кашля. Передышку дал недолгую, тут же снова зацеловывая горьковатые от граната губы, облизывая замаранные щеки и подбородок. Ладони Ингвара переместились и теперь нервно сжимали край Митиных брюк, а сам он не верил, не осознавал ещё. Задыхался, пытался целовать в ответ, перекатывал языком сок и собственную кровь из прокушенных в порыве страсти губ. Еще несколько глотков, ещё несколько голодных поцелуев. Ингвар заметил, что несколько капель попали на белоснежную рубашку, слишком похожие на отметины от пролитого в пьянке вина, и задохнулся от ощущений, от осознания всей несдержанности, от истомы там, под нижним бельем, которую вызывал вид этой идеальной, загадочной нежити теперь. Когда губы его раскраснелись, рубашка помята и испачкана, когда по уголку рта стекает бордовая струйка, а глаза смотрят проникновенно. — Такие знаки внимания… Соблазняешь меня? — вампир, наклонившись, тихо зашептал на ухо. — Так доведи дело до конца. Ингвар, внимая голосу, поддался желанию, опустился на колени, прямо здесь, под этим деревом, рядом с могилой. Нервными, дрожащими пальцами старался снять ненужное ныне, мешающее белье. Край сознания выхватил образ — белоснежные бедра, сам вид которых вопил о нужности укуса, о красоте синяков, которые могли быть оставлены. Но отвлечение сейчас стоило бы жизни, стоило бы воздуха и возможности дальше мыслить. Или последнее наоборот — плата за то, чтобы расцеловать живот, опустившись к паху, облизать уже вставшую плоть? Ловить ненужные мертвым легким, но всё же вырывающиеся от неожиданности вздохи, давиться, неумело заглатывать, иногда нечаянно задевая зубами. У Ингвара не было много практики до этого, но он старался компенсировать усердием и ясным, восхищенным взглядом, направленным вверх. Туда, где жмурился от удовольствия Митя, где к вспотевшему виску прилипали уже сырые пряди волос, и хотелось поправить их нежным движением, прижаться губами… Однако его от созерцания мечтательным взглядом снизу вверх прервали, резким движением, полным откуда-то взявшейся силы, потянули с колен, впились в губы, заглушая стон — финальный, полный удовольствия смешанного с отчаянием. Ингвар почувствовал чужую руку у себя на белье, резковатые поглаживания, и уже… Уже… Как послышался смешок, и мутными глазами Ингвар заметил лишь движение — Прости, голубчик, но мне пора идти, — Митя подмигнул и тут же исчез с очередным шорохом листвы, оставляя Ингвара здесь, возбужденного, с потерявшимися в волосах лепестками яблони, с неприятной тягой в паху и такими же неприятно-сахарными следами от сока. Первый луч солнца осветил качающиеся ветви.