В сырую землю нежно опусти меня

По вечерам, когда Хуа Чэн отлучается, Се Лянь копает яму позади монастыря Водных Каштанов. Это грубая, хорошо знакомая работа. Лопата — надёжный компаньон, а запах свежей земли успокаивает. Когда он уходит спать, то накрывает яму куском парусины и забывает о ней, пока вновь не остаётся один на один с тихим напевом и железякой в руках. Хуа Чэн отлучается чаще, чем им обоим хотелось бы. Обычно Се Лянь готовит для него раз в день, пользуясь своим безраздельным на то правом. Но время от времени дела неделями удерживают Хуа Чэна вдали от дома. Да и у Се Ляня есть обязанности, которыми он не может пренебречь, так что и ему приходится иногда уезжать, возвращаясь в монастырь лишь затем, чтобы провалиться в сон на бамбуковой циновке, пахнущей остывшей любовью. Но среди вечеров, которые он посвящает молитвам верующих, и ночей, занятых бурными и страстными ласками, случаются и такие ночи, как эта. Се Лянь стягивает полотно, оглядывая плоды трудов своих. Ночной воздух чуть сладковатый на вкус, сверчки поют свою бесконечную серенаду, и от палочек благовоний, зажжённых в монастыре, на землю ложатся дрожащие тени. Яма достаточно глубока, чтобы в ней можно было встать в полный рост, и Се Лянь забирается внутрь с лопатой в руке. Земля окружает его, вздыхая, будто старый друг. Она говорит: «И ты когда-то был землёй. И однажды станешь ею снова». Принц-воин, мусорный бог, предвестник неудач — ни в одной из этих ипостасей Се Ляня не изображали таким: стоящим на четвереньках в темноте с бурыми от грязи рукавами. Волосы падают на глаза, но он их не убирает — это не важно. Здесь внизу темно, хоть глаз выколи, остаётся ориентироваться лишь на запах и на звук. Се Лянь не плачет и не улыбается. Он просто работает до тех пор, пока не приходит пора прекратить — тогда он останавливается. Кожа ладоней трескается и кровоточит, ногти облеплены грязью, но всё это заживёт. Всегда заживает. *** — Гэгэ, три твоих платья сушатся, — замечает Хуа Чэн в свой следующий визит. Он сидит, устроив сапоги на столешнице и откинувшись на стуле назад, балансируя лишь на одной ножке. Он никогда не падает. Это метафора. Так же, как и всё остальное. — Я в курсе, — сухо отвечает Се Лянь, — я их повесил. Хуа Чэн смеётся. Се Лянь довольно улыбается себе под нос. Улыбка всё ещё не сходит с его лица, когда Хуа Чэн спрашивает вновь: — Что-то случилось за время моего отсутствия? Тебе стоит лишь позвать, гэгэ, и я приду. — Я знаю, — протянув руку, Се Лянь сжимает его щиколотку через голенище сапога. — Саньлану не о чем беспокоиться, всё в порядке. — Проблемы гэгэ — мои проблемы, — возражает Хуа Чэн, выгибая идеальную бровь. Се Лянь улыбается ему, мягко и ласково, и ничего не отвечает. Хуа Чэн вздыхает. — Ладно. Пусть гэгэ сохранит свой секрет. — От тебя? Невозможно. Каждый день Се Лянь замечает краем глаза серебристых бабочек. Они похожи на звёзды, на вспышки света, возникающие с обратной стороны век на грани полного истощения. Так выглядели Небеса во время его первого вознесения — головокружительные в своём великолепии. В улыбке Хуа Чэна мелькает неуверенность. — Гэгэ не нравится? — Напротив, — со всей честностью отвечает Се Лянь. Порою вес всех его ошибок, которым Хуа Чэн стал свидетелем, грозит размазать Се Ляня об пол, и всё же он способен выдержать это давление. Груз никуда не денется вне зависимости от того, знает о нём Хуа Чэн или нет. — Убери, пожалуйста, ноги со стола. Хуа Чэн садится прямо, чинно прижав ступни к неровному полу. — Давай сходим куда-нибудь поужинать? — предлагает он. — За мой счёт. — Я могу приготовить, — возражает Се Лянь, но Хуа Чэн качает головой и, поднявшись, притягивает его ближе. Его крупные, прохладные ладони обнимают лицо Се Ляня, а низкий голос похож на ласковое прикосновение. Неожиданно для себя самого Се Лянь вздрагивает. Постыдно, право, что сколько бы он ни медитировал, касания Хуа Чэна всё ещё так влияют на него: превращают в тонкий металлический прут, поймавший живую молнию. — Ты явно чем-то перегружен, — нежно говорит Хуа Чэн. — Позволь отвлечь тебя, гэгэ. Иногда Се Ляню хочется, чтобы Хуа Чэн звал его по имени и сократил дистанцию между ними. Иногда ему хочется не быть больше ни Его Высочеством Наследным Принцем Сяньлэ, ни Богом Войны в Цветочной Короне, но Хуа Чэн никогда не позволит им сравняться. Хуа Чэн верует в Се Ляня как в своего бога, бесконечно возвышенного и неприкосновенного, но Се Лянь знает правду. В каждом выверенном движении Хуа Чэна сквозят сила и мощь человека, преодолевшего все препятствия на своём пути. Его боятся, о его упорстве в трёх мирах слагают легенды. Хуа Чэн возродился из крови, боли и скорби, и всё же он улыбается Се Ляню с поистине ребяческим задором. Сжимает его руку, и в этом жесте — искренняя радость жизни. Се Лянь устал; он стар и слаб. Каждый раз, когда Хуа Чэн уезжает, он копает яму и держит её в секрете, потому что точно знает — Хуа Чэн поймёт, что это такое. Голос сворачивается в горле, будто раненое животное, и Се Лянь кивает, на мгновение прикрыв глаза. Хуа Чэн прижимает его крепче, издав тихий обеспокоенный звук. — Я в порядке, — произносит Се Лянь, когда слова возвращаются к нему. — Я в порядке, Саньлан. — Ты всегда в порядке, — парирует Хуа Чэн, глядя на него сверху вниз, и Се Лянь улыбается, намеренно уходя от темы. — Вот именно, — отвечает он. Привстав на цыпочки, нежно целует Хуа Чэна, а затем, ухватив за запястья, разрывает объятие. — Пойдём, м-м? — Да, — говорит Хуа Чэн мгновение спустя. Он суёт руку в карман — и мир взрывается серебряными бабочками. *** — Господин заклинатель! Господин заклинатель! — кричит женщина, повалившись на порог монастыря Водных Каштанов. Се Лянь выходит к ней, хмурясь от беспокойства. — Чем я могу вам помочь, госпожа? Хотите чаю? Она трясёт головой, в глазах её стоят слёзы. — Я не осмелюсь войти, — кое-как произносит сквозь плач. — Пожалуйста, господин заклинатель! Моя подруга, Чуньхуа... она больна, пожалуйста, вы должны спасти её! Кивнув, Се Лянь хватает свою котомку с травами и микстурами. — Проводите меня к ней. Женщина поднимается с колен и споро утирает лицо рукавом, размазывая сопли и грязь. — Сюда, — со всхлипом произносит она. Они бегут по деревне, распинывая клубы пыли на своём пути. На окраине посёлка Водных Каштанов, с противоположной от монастыря стороны, стоит всего несколько домов. Именно туда приводит его молодая женщина. — Что с ней не так? — спрашивает Се Лянь в пути. Его спутница снова кидается в слёзы и шепчет: — Она одержима! Или.. Или… в нашем доме поселился какой-то злобный дух, я не знаю, что делать, я уже всё попробовала, что могла, но она всё твердит… Слёзы не дают ей договорить, и Се Лянь понимающе кивает, опуская ладонь на её локоть в надежде успокоить. — Всё будет хорошо, — ласково говорит он, замедляясь на каменной дорожке, ведущей к дому. — Я сделаю всё, что смогу, обещаю. И если это злобный призрак, я от него избавлюсь. — Спасибо, господин заклинатель, — прерывисто отвечает женщина. Она придерживает для него дверь и глубоко вдыхает, чтобы совладать с собою. — Она в спальне. Я… Я оставлю вас наедине. Се Лянь кивает. Перешагивая порог комнаты, он держит наготове и сумку, и талисман, но не демон встречает его внутри. В комнате нет ни следа зла, но воздух здесь напитан скорбью. Посередине стоит кровать, которая кажется больше от множества наваленных сверху одеял. Мгновение спустя из этого вороха доносится голос, а затем — появляется бледное лицо. — Мэйлин, я же просила оставить меня одну, — женщина резко осекается. — Вы не Мэйлин. — Боюсь, что нет, — отвечает Се Лянь. — Я заклинатель из монастыря Водных Каштанов. Ваша подруга попросила меня о помощи. Чуньхуа хрюкающе смеётся, и этот уродливый звук полон боли. — Я не желаю ничьей помощи, — говорит она; голос сочится сожалением. — Я хочу умереть. Вы тоже собираетесь пытаться изгнать из меня демона? Это бесполезно. Се Лянь проверяет снова, на силе привычки, но в комнате нет иных духов, кроме них двоих. Никакие внешние силы не воздействуют на Чуньхуа. — Я не блаженная, — продолжает она. — Нет, не блаженная. Просто позвольте мне умереть. — В своём ли вы уме или нет, не имеет значения, — мягко говорит Се Лянь. — Лишь ваши чувства важны. Он садится на уголок кровати, и ворох одеял отшатывается в сторону, лицо Чуньхуа снова исчезает. — Я ничего не стану делать, — обещает Се Лянь. — Просто хочу поговорить. Помедлив, он протягивает веточку мяты, и появившаяся из одеял грязная рука забирает её. — И что мне с этим делать? — Съешьте, — говорит Се Лянь. — Это какое-то лекарство? — с подозрением вопрошает Чуньхуа. Се Лянь качает головой. — Вообще, да, но не в вашем случае. Она просто приятно освежает, если пожевать. Рука Чуньхуа осторожно исчезает в ворохе тряпок снова, а вместе с ней и мята. — Спасибо, — произносит Се Лянь. Раздавшийся из одеял задушенный смех порядком его удивляет. — Не благодарите меня! — шипит она, и в голосе столько муки, что несложно представить слёзы на её лице, пусть оно и скрыто от глаз. — Я не желаю вашей помощи! Никто не может мне помочь! — Мне очень жаль, — тихо отвечает Се Лянь. На границе его поля зрения трепещут крылышки серебристой бабочки. — Чувство бессилия доставляет великую боль. — Как будто вы что-то об этом знаете, — фыркает Чуньхуа. — Вы мужчина, и вы можете совершенствоваться, и… — она сбивается, и одеяла содрогаются от плача. Се Лянь кивает: — Совершенно верно. И бессилие, которое я ощущаю, крайне болезненно. Я могу только представлять, насколько худо приходится вам. Он терпеливо ждёт, пока Чуньхуа заговорит снова, голос её приглушён. — Я не знаю, зачем мне жить, — рассказывает она одеялам. — Я ранила даже Мэйлин. Я не заслуживаю… — Все заслуживают жить, — говорит Се Лянь так мягко, как только может. Он чувствует себя невероятно старым. «Мне незачем жить». — Жизнь — это страдание, но она также даёт нам шанс страдание умалить. Только оставаясь в живых, мы можем сделать чью-то жизнь легче. Вы заслуживаете того, чтобы снискать прощение за свои ошибки и чему-то научиться на них. Заслуживаете того, чтобы сделать чью-то жизнь лучше простым фактом своего существования. — Мое существование не делает никого счастливее, — неуверенно возражает Чуньхуа. — Если вы обнимете Мэйлин, я уверен, её улыбка будет подобна солнцу, — подсказывает Се Лянь. Тогда живи ради меня. — У вас нет задачи жить вечно. Просто проживите достаточно, чтобы обнять её ещё раз. И ещё, и снова. Проживите достаточно, чтобы скушать свою любимую еду ещё раз. Одеяла приходят в движение будто снег, расходящийся перед кроликом, и Чуньхуа выныривает наружу. Её волосы сбились в птичье гнездо, лицо измождённое и чумазое, но глаза больше не так болезненно-пусты, какими были ещё совсем недавно. — Вы должны были сказать мне, что я одержима, — произносит она будто против воли. — Или что мне нужно взять себя в руки. Се Лянь улыбается ей. — Решение продолжать жить — это очень серьёзное решение, — отвечает он. — Но его не обязательно принимать одним махом. Но если принимать его по частям и регулярно, то со временем вы с ним свыкнетесь. Взглянув на него, Чуньхуа отводит глаза. — Что, если мне не удастся? — бормочет она. — Приходите навестить меня, я помогу. Чуньхуа слабо кивает, трёт кулаком глаза, выдыхает тяжко. Мэйлин врывается в комнату, будто всё это время ждала за дверью. Она обвивается вокруг Чуньхуа как большой осьминог, влажно целует не скрытую одеялами кожу. Чуньхуа пытается вывернуться, морщится вполсилы, но её недовольная гримаса трещит по швам; она прижимает Мэйлин ближе каждый раз, когда та чуть отстраняется, чтобы продышаться. Се Лянь наблюдает за ними пару минут. Столь беспечное проявление привязанности наполняет его и завистью, и удовлетворением, и от этого больно. Он встаёт, сгибается в поклоне. — Рад был помочь. — Спасибо, — говорит Мэйлин, её глаза сияют искренней радостью. — Я зажгу благовония в честь вашего бога. Тысячу палочек! — Спасибо за мяту, — бурчит Чуньхуа в плечо подруге. — Было приятно. Улыбнувшись им на прощание, Се Лянь уходит и закрывает за собой дверь. Вернувшись домой, он видит, что ветер сдул кусок парусины к стене монастыря, обнажив выемку в земле. Он возвращает полотно на место, придавливает камнями, вновь скрывая яму из виду. *** Неделю спустя Хуа Чэну снова приходится отбыть по делам. Се Лянь отворачивается, чтобы не видеть, как он уходит, но всё равно чувствует себя потерянным, будто сорванным с якоря. Когда солнце садится, он сдвигает парусину и забирается в дыру, отказавшись в этот раз от лопаты. Почва под пальцами холодная и сухая, крошится легко, и он забывается — копает, подстраиваясь под ритм земли. Ощутив, что сверху кто-то есть, Се Лянь выпрямляется в шоке: он понимает, что не в силах сказать, как давно он не один. С края свисают знакомые начищенные сапоги, полы красных одежд Хуа Чэна болтаются над губой ямы, будто язык. — Гэгэ, — произносит он. Огни монастыря Водных Каштанов подсвечивают его, вдыхают жизнь в горящий взгляд. — Я слышал, твой совет переменился. Принимать решение каждый день, да? — Саньлан, — начинает Се Лянь; его руки трясутся. — Саньлан, у тебя разве не было дела?.. — Я его завершил, — коротко отвечает Хуа Чэн. Се Лянь сглатывает, поднимаясь. — Понятно, — отвечает он. — Я… я рад, что ты дома. — Ты солгал мне, — зло произносит Хуа Чэн, ярость трепещет в его голосе, словно дракон. Он спрыгивает вниз, и Се Лянь цепенеет, вжимаясь в стену ямы. Серебристые бабочки окружают Хуа Чэна лунной аурой, рисуют его лицо острыми штрихами. — Ты сказал, мне не стоит беспокоиться, но это… Гэгэ, что это?.. Се Лянь отворачивается и глубоко дышит. — Я могу объяснить, — начинает он, но тут же сбивается, повесив голову и признавая своё поражение. Волосы падают на лицо защитной ширмой, пряча его от яркого света бабочек. — Ты копал себе могилу, — шепчет Хуа Чэн, и боль в его голосе хуже тысячи мечей, — ты копал себе могилу и не сказал мне об этом. — Это не должно было стать могилой, — тихо говорит Се Лянь. Он не в силах взглянуть Хуа Чэну в глаза. — Честное слово. Я не собирался… Я не планировал ничего подобного. — Гэгэ, я не понимаю, — отвечает Хуа Чэн. Если бы Се Лянь поднял голову, то увидел бы слёзы, стоящие в его глазу и готовые вот-вот пролиться. — Почему ты мне не сказал? Что происходит?.. — Ничего, — Се Лянь вдыхает… выдыхает. — Это просто способ скоротать время, пока тебя нет. — Гэгэ. Се Лянь прикрывает лицо ладонью. Запах влажной земли больше не приносит облегчения — он приторно-сладкий на вкус, будто стыд, от него тошнит. — Я прошу прощения, — бормочет Се Лянь. — Прости меня, Саньлан. Я бы никогда не сделал ничего, что заставило бы тебя волноваться, честное слово. Хуа Чэн издаёт звук сдерживаемой боли и заключает Се Ляня в объятия, так сильно прижимая к своей груди, что кости едва не хрустят. — Саньлан, я грязный! — протестует Се Лянь, но Хуа Чэн не обращает внимания, обнимая крепче и шепча на ухо: — Не думаю, что ты принял решение жить. Скорее, ты смирился с тем, что не можешь умереть. Но я решу за тебя. Ты должен жить, Се Лянь. Живи ради меня. У Се Ляня в горле перехватывает дыхание, а колени слабеют. Хуа Чэн держит его, его столп и его скала. — Прости меня, — начинает Се Лянь, и это производит эффект вынутой из сосуда пробки, разбившегося окна, через которое проникают в комнату бесчисленные струи проливного дождя. Годы подавления своих чувств под одеялом смирения теряют всякую силу от слов Хуа Чэна. Се Лянь прячет лицо в его плечо, готовый вот-вот разрыдаться. Голос отвратительно дрожит, пока Се Лянь твердит одно и то же, снова и снова, и снова. — Тебе не за что извиняться, — отвечает Хуа Чэн, и звук его речи отражается от стен маленького пространства, вырезанного Се Лянем в земле. — Пожалуйста, Се Лянь, гэгэ, не извиняйся, просто живи ради меня. — Ну мы и парочка, — бормочет Се Лянь в попытке пошутить, но срывается на середине фразы, и по щекам наконец бегут горячие слёзы. Он обнимает Хуа Чэна в ответ и позорно плачет, прижав лицо к его груди. Хуа Чэн, всё ещё напряжённый от недавней ярости и грусти, не двигается с места, лишь гладит Се Ляня по голове, пока тот исторгает из себя века боли, разочарования и бессмысленности жизни. — Гэгэ, — говорит он, когда дыхание Се Ляня выравнивается вновь. — Гэгэ, пожалуйста, не делай так больше. Се Лянь кивает. — Обещаю, — он с усилием сглатывает. — Я обещаю. Я прошу прощения, Саньлан. Хуа Чэн настойчиво мотает головой. — Не нужно. Просто живи ради меня, — он на мгновение прерывается. — И ради всех остальных своих верующих, пожалуй. Се Лянь нервно смеётся от неожиданности, и Хуа Чэн криво усмехается, чуть расслабляясь. — Я люблю всех моих верующих одинаково, — говорит ему Се Лянь. — О, я всё же надеюсь, что это не так, — тянет Хуа Чэн и, подняв руку, осторожно вытирает щёки Се Ляня красным рукавом. — Будь это правдой, нам пришлось бы это обсудить. Се Лянь подаётся навстречу. — Я расскажу тебе секрет, — шепчет он, и Хуа Чэн заправляет выбившийся локон ему за ухо, усиленно изображая внимательного слушателя. — Это неправда. Я люблю тебя больше всех, Саньлан. — А я люблю тебя, — серьёзно отвечает Хуа Чэн. — Больше всех. Я хочу закопать эту яму немедленно. Се Лянь снова глубоко вздыхает и кивает. — Я… Он прерывается. — Мне бы хотелось, чтобы этого никогда не случалось. Лучше бы я сразу поговорил с тобой о ней, но… Я знал, что ты сразу увидишь, что она такое на самом деле. Хуа Чэн не сводит с него глаз. Свет бабочек, отражающийся в его глазу, теперь мягче, теплее. — Ничего страшного, — тихо отвечает он. — Я позабочусь о том, чтобы этого не повторилось. «Ноша, разделённая на двоих, вдвое легче», — думает Се Лянь. — У меня никогда не было никого, с кем я мог бы разделить подобное. Проходит мгновение прежде, чем Хуа Чэн понимает, о чём речь. — Ты можешь разделить со мной что угодно, гэгэ. Это и означает быть супругами. Внезапно в яме кто-то икает, и Се Лянь запоздало осознаёт, что этот кто-то — он сам. Он прикрывает рот ладонью, отчаянно краснея. — Чт… Я не знаю, как это случилось! — Я научу гэгэ издавать много разных новых звуков, — кокетливо выдаёт Хуа Чэн, и Се Лянь прищуривается, глядя на него. — Ты ужасен, — отвечает он, совсем не имея этого в виду. Хуа Чэн смеётся. Он выпрыгивает из ямы и подаёт Се Ляню руку, чтобы помочь, но тот выбирается сам, зарываясь ступнями в плодородную землю. Только ступив на твёрдую почву, он берёт Хуа Чэна за руку. — Мы же равны теперь, — говорит Се Лянь, чуть помешкав. — Полагаю, да, — отвечает Хуа Чэн. Они долго смотрят друг на друга, но в итоге Се Лянь отводит глаза, улыбаясь. — Пойдём домой, Хуа Чэн. — Звучит отлично… Се Лянь, — соглашается тот; они держатся за руки, шагая за порог в теплоту знакомого монастыря; держатся за руки, укладываясь вместе на бамбуковую циновку; держатся за руки, кончая вместе и наслаждаясь тем, что оба они существуют. И даже просыпаясь утром, они всё ещё держатся за руки. Се Лянь сжимает свою ладонь в ладони Хуа Чэна, любуется тем, как их пальцы переплетаются в повторяющемся узоре один над другим. Он улыбается: если и это тоже метафора, он не против.