dogs vs cats

Welshly Arms — Locked

— Ну и зачем ты пошел за мной? — Канкуро лежит на циновке, уставившись в звездное небо и слушая стрекот цикад в поле. — Разве ты не собираешься вернуться в Коноху потом? — И что с того? — парень поворачивает голову и встречается взглядом с насмешкой в чужих глазах. — У меня выдалось несколько выходных, могу себе позволить провести их так, как я хочу, — Киба грызет какой-то колосок, который сорвал прямо около их импровизированного ночлега, и пододвигается ближе к костру. — И ты великодушно решил провести их со мной? — ухмыляется Канкуро. — Кому сказать, не поверят. — А зачем об этом говорить кому-то? Я не любитель сплетничать. Просто хотел хорошо провести время. Яркое пламя играет с тенями, превращая лицо Кибы во что-то загадочное и притягательное, и Канкуро отводит взгляд, не желая вновь попадать в капкан узких зрачков и широкой белозубой улыбки. Вокруг них сгущается ночь, и она абсолютно точно не помогает справиться с горящими внутри эмоциями — недвусмысленные намеки Кибы, преследующие Канкуро с самой Конохи, гнездятся в подкорке, вынуждая думать об этом снова и снова. О том, что не только Канкуро чувствует притяжение между ними, и Киба, кажется, совсем не собирается с этим ничего делать. Наоборот, усугубляет ситуацию своим чересчур близким местонахождением и глупыми подкатами. — Мне надо освежиться, — тихо бурчит он и встает, сразу же направляясь к реке. Июльская жара спала, и в ночной прохладе вода наверняка будет очень приятной. После целого дня пути окунуться в теплую реку, напоминающую сейчас парное молоко, будет верхом блаженства, поэтому Канкуро спешно выходит на берег, раздеваясь на ходу и складывая вещи. Тишина, нарушаемая лишь стрекотом насекомых, кажется парню отличным дополнением к ощущениям от прикосновений воды к голым ступням. Он задерживает дыхание и ныряет с головой, отталкиваясь от дна и отдаваясь в волю темной пучины. Она любовно обволакивает, будто бы даже заботится, и Канкуро чувствует, как уставшие мышцы расслабляются под натиском теплой воды. Парень возвращается на поверхность, останавливаясь, и проводит ладонями по лицу, стараясь смыть краску. На пальцах остаются фиолетовые потеки, Канкуро шкрябает ногтями и радуется, что в общем и целом окрас с его кожи сходит прекрасно и без всяких специальных средств. Когда спину обдает свежим ветром, по позвоночнику и плечам пробегают мурашки. Парню кажется, что за этим скрывается не только дуновение воздуха, поэтому оборачивается к берегу и, замирая, смотрит в чернь прибрежной растительности. — Ты глуп, если думаешь, что тебя не видно. «Опять он», — стремительно возникает в голове. Канкуро знает, что сейчас, когда вокруг покров ночи, а рядом ни души, — Киба будет настойчив. Чувствует это всей своей душой и даже не осознает, насколько ему не хочется мешать нахальному недоумку. Нельзя отрицать, что ситуация, произошедшая в лесах Скрытого Листа, пошатнула кое-какие устои в голове шиноби Песка, и противиться желаниям будет в разы сложнее. Он опять смотрит назад — Киба стоит молча на берегу уже без ветровки. Лунный свет слишком хорошо освещает его лицо, а сквозь сетчатую броню Канкуро видит жилистый пресс и напряженные мышцы груди. Парень сглатывает, но не отводит взгляд, принимая удар за ударом и ощущая, как под ребрами бьется тяжелое сердце. Киба глядит, не моргая, его зрачки расширены настолько, что сейчас вполне походят на самые обыкновенные, но раньше Канкуро подобного не наблюдал, поэтому от чужого черного взора начинают дрожать колени. Инузука стягивает с себя броню, мышцы под кожей очерчиваются острыми линиями, а плечи вдруг становятся широкими и сильными. Безусловно, Канкуро за всю жизнь видел не одного голого мужчину, но отчего-то конкретно этот — с разукрашенными щеками и острыми клыками — выглядит совершенно по-другому. И жар от него исходит самый настоящий, и мысли из головы выветриваются чересчур быстро, и видится он безумно желанным. Киба не стесняется. Продолжает смотреть четко в глаза и раздевается до конца, тут же ступая в воду и подходя ближе. Вперивается взглядом в лицо, на котором еще десять минут назад были фиолетовые линии, и скользит вниз, вкушая все больше скрытой раньше кожи. — Ты, кажется, не собираешься прощаться со мной, — внезапно говорит он, щелкая языком. — Зачем, позволь узнать, прощаться, если ты идешь со мной, дубина? — Фу, какой грубый, — произносит Киба и ныряет. Канкуро совсем не видит под толщей чернильной воды, но может чувствовать колыхания под ней, а потому почти не удивляется, когда парень выныривает, задевая головой заднюю поверхность бедра Канкуро. Как-то резко и настойчиво кладет руки на талию и прижимается всем телом, вызывая в обоих целую феерию чувств. Канкуро коротко выдыхает, его ведет назад, потому что Киба тянет на себя, и он откидывает голову на чужое плечо, ловя звездное небо помутневшим взором. Тело позади него горячее, даже, пожалуй, слишком, и великолепный контраст с прохладой реки заставляет забыться на мгновение — это так чертовски приятно. Внутри поднимается волна неконтролируемого огня, в животе расцветает бархатистый, ласковый бутон, и чем сильнее раскрываются его лепестки, тем сильнее все в Канкуро сжимается от возбуждения. Секунда на секундой пролетают мимо, прежде чем Киба оставляет осторожный поцелуй на открытой шее, а затем прикусывает кожу — очень ярко и ощутимо. Клыки врезаются, и это ощущение простреливает сквозь позвоночник, выбивая из груди смазанный стон. — М-м-м, каков трофей, — хрипло шепчет Киба, опаляя холодную от влаги кожу теплым воздухом. Что-то меняется. Канкуро чувствует, что что-то в нем негодует, и поворачивается в кольце рук, перехватывая инициативу еще до того, как в голову начинают лезть хоть какие-то аргументы. — Трофей, говоришь? — он жестко фиксирует чужие запястья, когда Киба от неожиданного напора чуть теряется и отпускает руки, и дергает его на себя. — Только лишь потому, что я сам этого хочу. Киба скалится и облизывает нижнюю губу. — Слабо верится. Канкуро сокращает жалкие сантиметры между ними и напористо целует в губы — вся жадность, на которую он только способен, выливается в опьяняющее безумство. Он кусает и тут же зализывает следы от зубов, которых с каждым последующим мгновением становится все больше. Каждый укус опухает, губы становятся горячими и плотными, чуть болезненными, но терзания эти совсем не хочется прекращать — Канкуро отрывается от чужого рта и прикусывает нижнюю челюсть. Ни единый сантиметр не остаётся неизученным, кожа начинает пестреть синяками и припухшими полумесяцами. Пальцы крепко впиваются в рёбра, Канкуро чувствует, как охлаждает вода линии от ногтей на спине, но это не идёт ни в какое сравнение с тем, что бушует внутри. Тело раскалено до предела, и когда Киба закидывает одну руку на шею, а вторую кладёт на живот, начиная выводить подушечками круги, из груди всё-таки высвобождается первый несмелый стон. Киба смотрит из-под опущенных ресниц, нетерпеливо дергает пальцами волосы на затылке и закидывает голову сильнее — еще никогда Канкуро не видел столько страсти в черных глазах, и, пожалуй, это могло бы даже напугать, не будь Инузука сам таким же импульсивным и жаждущим. — Почаще бы смывал эту херню со своего лица, — хрипит он, и Канкуро, спустившийся уже до ключиц, поднимает голову, глядя с нескрываемым интересом. — И что бы ты сделал? — Канкуро снова пользуется своим положением и на этот раз надавливает костяшкой на впалую линию внизу чужого живота, слыша, как дыхание около самого уха медленно затихает. — Представлял бы это мгновение более… четко, — Киба прерывается на миг, шипя сквозь стиснутые зубы, когда парень напротив внезапно дотрагивается до твердой, пылающей плоти и сдавливает в кулак. От неожиданности Инузука хватает ртом воздух и жмурится, выглядя при этом так, словно он проиграл свою главную гонку. — Не удивлен, что твои влажные фантазии зашли так далеко, — Канкуро ведет свободной рукой вверх по шее Кибы, очерчивая большим пальцем выпирающий кадык и челюсть, задевает мочку уха и собирает волосы на загривке. Тянет с силой на себя, вынуждая Инузуку положить голову на свое плечо, и начинает двигать второй рукой по его члену. — Смотри, четче некуда. Он сам толкается бедрами в узкий промежуток между телами, цепляется пальцами за собственный член, зажимая в ладони сразу оба, и двигается более интенсивно. Расслабленно вниз, крохотная пауза и напряженно вверх, не забывая надавить на головку. Он не дает Кибе отстраниться, все еще прижимая его голову к своему плечу, и наслаждается слишком красивыми хрипами, слетающими с покусанных, раскрасневшихся губ. Пространство вокруг плывет и мечется, перед глазами пелена из азарта, вожделения и похоти, и все, чего хочется в настоящий момент — это быть грубее, быть резче, быть настойчивей. До дрожи в горле и белых мушек под закрытыми веками. Чтобы поглубже и подольше, чтобы позвоночник выгибался дугой, и легкие бил озноб. Это длится, наверное, мучительные две-три минуты, прежде чем Киба внезапно ударяет по удерживающей его руке и выпрямляется. Его зрачки, будто бешеные, сужаются под ярким светом луны, превращаясь в тонкие черточки, а верхняя губа мелко дергается, как в оскале. Очевидно, что он сдерживается от лишних звуков, но его глаза все равно прикрываются, пусть и на миллиметр. Парень набрасывается на Канкуро, обхватывая его шею руками, и больно вонзается в чужие губы. Охотится за ласкающим языком и толкается вглубь рта, ощущая, как от каждого постороннего прикосновения под кожей вспыхивают маленькие искры. Колятся и зудят, и Киба подкидывает бедра вверх, вынуждая широкую ладонь сжаться крепче вокруг пульсирующих мышц. — Ха-а, — стонет он протяжно. — Проклятье. Канкуро усмехается в болезненный поцелуй, когда поверх его ладони Киба добавляет свою. Кажется, что момент и без того наполнен чем-то тайным и интимным, но теперь, когда они оба должны подстраиваться друг под друга, уступая и примиряясь, это выступает за незримые рамки, делаясь сокровенным. Возбуждение наступает на горло гордости, заставляя подчиняться. Быть мягче, слушать другого. Кожа покрывается испариной, несмотря на прохладную воду, и это немного оттягивает приближение разрядки, которая, кажется, и так не торопится. Кибе неймется. Он ерзает, стараясь делать движения рукой чуть чаще, Канкуро же сдерживает его порывы и пытается выровнять дыхание, вбирая в грудь влажный запах реки и парня рядом. — Успокойся. Канкуро углубляет поцелуй, становясь покладистым и нежным, отчего Киба отстраняется и смотрит непонимающе. Продолжает дергать ладонь вверх-вниз, понимая, что Канкуро окончательно расслабляет руку. — Я сказал, успокойся. Киба недовольно отводит занемевшие пальцы, не стараясь скрыть уязвления в собственном движении, но Канкуро целует и целует, добиваясь своей неспешностью хоть мало-мальского доверия, скользит подушечками за ухом и массирует кожу головы. — Даже если это на одну ночь, не стоит спешить, — тихо произносит он, пододвигаясь и прислоняясь к горячей груди Кибы. — Позволь сначала мне. — Почему… — начинает Инузука, но не договаривает. Канкуро замечает, как оттенок его кожи немного меняется в темноте, а потому задается вопросом — что именно из сказанного его смутило? То, что, очевидно, это развлечение на одну ночь, или все же задетая гордость от потери главенствующей роли? — Потом покажешь мне мастер-класс, — добавляет Канкуро из жалости, хотя и понимает, что вряд ли это продолжится долго. Однако Инузука, кажется, ведется и вмиг делается мягким. Старается по крайней мере. Ощущается это несуразно и противоестественно, когда резкие взмахи руками вдруг становятся плавными, или когда на смену грубым царапинам приходят ласковые касания. Канкуро толкает Кибу по направлению к берегу — они находятся в воде слишком долго. Не разрывая контакт, Инузука медленно идет спиной, но Канкуро впервые отводит взгляд — он смотрит вниз, на грудь, покрытую мелкими шрамами, и неосознанно останавливается на правом боку. Белые неаккуратные швы под ребрами чуть ли не светятся в темноте, а в мыслях проносятся события минувших лет. Канкуро ведет кончиками пальцев по каждой выпуклой линии, представляя, что прямо здесь когда-то торчал кунай, который Киба собственноручно загнал себе в печень. Киба цокает и хлопает по чужой руке, прикрывая увечье, но Канкуро перехватывает его запястье и вновь целует. Хочет быть более откровенным хотя бы под покровом ночи, хочет позволить себе стать сентиментальным на это бесконечное мгновение, которое он потом будет прокручивать в своей голове и возвращаться в минуты одиночества. И совсем не хочет признавать, что скоро у него не останется ничего, кроме вот этого мгновения. Киба почти что опрокидывает его на циновку, тут же садясь сверху и зарываясь пальцами в жесткие волосы. Дотрагивается до губ как-то отчаянно и кусает так сильно, что Канкуро сразу чувствует неприятный привкус железа во рту, но Киба не отстраняется ни на миг, вылизывая рану, как самый настоящий преданный пес. Канкуро без лишних раздумий кладет ладонь на все еще напряженный член и соединяет его с такой же твердой плотью Кибы, сдавливая и начиная двигаться. Влага почти испарилась, от чего сначала прикосновение вызывает дискомфорт, но потом Инузука, прерывая поцелуй на несколько секунд, собирает слюну во рту и выпускает, глядя на зажатые в чужой ладони члены. Чуть розоватая от крови пена тянется нитью, и этого достаточно, чтобы скольжение стало приятным. Он закрывает глаза и стонет, Канкуро ощущает, как перекатываются мышцы ягодиц под его свободной ладонью всякий раз, когда Киба все же нетерпеливо толкается, и смотрит-смотрит-смотрит. На потекшие разводы от краски на щеках, на трепещущие ресницы, тени от которых в свете огня такие длинные и темные, что в них, наверное, можно потеряться, и на эмоции, скачущие на красивом лице. На истерзанные губы и на удивительно тонкие ключицы. «Нельзя увлекаться», — думает Канкуро, но в этот момент Киба крепко сжимает его волосы, а амплитуда движений бедрами становится больше. Толчки резкие, несдержанные и рваные. Словно находясь где-то в совершенно другом месте, Киба цепляется за нижнюю губу парня напротив и даже не целует. Просто прикусывает и мычит, и Канкуро ощущает рукой жаркую пульсацию и вязкое тепло. Он заканчивает следом, чувствуя, как болит спина от усилий, и как неприятно впивается циновка в голые ягодицы. Усталость от оргазма ожидаемо отбирает последние остатки сил, тело наполняется легкостью и дрожью. Киба дышит тяжело, к кончику носа ползет капелька пота, его бедра все еще трясутся — видимо, он получил от оргазма куда больше наслаждения, чем Канкуро, занятый своими мыслями и витающий в не самом радужном настроении. Но он все еще сидит сверху и, кажется, совсем не собирается менять положение. — Ты так и будешь сидеть? — ноги у Канкуро потихоньку немеют, и он пытается принять более удобную позу. — Почему на одну ночь? Инузука глядит в сторону и почесывает затылок. Усмешка вроде бы самая обыкновенная, но уголки губ натянуты слишком искусственно. — Разве это не так? — Канкуро старается заглянуть в узкие зрачки, но Киба усердно отводит взор, словно начиная раздражаться. Ничего не отвечает, хотя его кадык подрагивает, будто бы он очень хочет что-то сказать. Машет головой в отрицании через несколько секунд совсем несмело, и прямо сейчас Канкуро не понимает, куда делась его спесь, когда их взаимная страсть вдруг приобрела более явную форму. — Трусишка. Давай, сначала мастер-класс, а потом попрощаемся.