хрущевки и резаные руки

Зачем жить пустыми словами, если ты сам пустой изнутри?

      Антон сдирает в очередной раз с губ кожу и слизывает кровь. Его трясёт от полученного пару секунд назад оргазма. Однако облегчение и кайф не приходят, приходят только неприятные пустота и скребущие внутренние органы кошки. Он поправляет одежду и вытирает руки салфеткой. А в черепной коробке бьются только две мысли: «Ну и зачем ты это сделал?» и «Блять, опять на кухне бьют посуду.» И, следом за оглушительной тишиной и громкими мыслями следует повторный громкий звук разбитой тарелки и женский крик. Шастун кривится от происходящего. — Боже, блять, — шепчет под нос, поднимаясь с кровати, чтобы закрыть дверь на замок. — какой же, сука, абсурд. — щелчок. Парень отходит к окну, прихватив сразу же пачку LD из рюкзака. — Ты вот дрочишь на своего друга, а в соседней комнате творится полнейший пиздец. — Сигарету меж губ зажимает, открывая форточку. — Ебануться можно, да? — Усмехается, затягиваясь.       Парень привык. Просто привык к такой жизни: вечные скандалы; крики матери; очередной агрессивный мужик в их квартире, который сперва улыбается пьяной улыбкой им обоим, а потом бьёт его мать, затем, конечно же, будут слышны громкие стоны и звук бьющейся старой кровати о стену. Антон искренне не понимает, как он ещё не выпилился. А ещё он не понимает свою мать, которая будто не замечает, что сын от неё отдалился, что сын начал курить, что сын просто потерял себя и весь смысл жить. — Тош… — Мягко зовёт, делая попытку открыть дверь, что разделяет их. Она делает так в последнее время часто. В один миг Антон даже порывается открыть, но понимает, что мать просто проверяет спит ли он, поэтому так и остаётся стоять посреди комнаты с поднятой рукой под чужой облегчённый выдох и последующие слова адресованные уже не ему: — Он спит, Саш. Идём.

Убив последнее важное, и никто не сможет найти меня.

      Нет, не привык. Антона разрывает от бессмысленных слов и чувств, он быстро собирается под громкие разговоры через стену и выбегает из квартиры, когда его уже никто не слышит: она задыхается от стонов, а он, все они (и этот Саша, и предыдущие до него Костя, Коля, ЕгорВиталикВася…), просто никогда особенно не замечал парня, поэтому и сейчас делает вид, что не слышит оглушительного хлопка. Или этот хлопок оглушает только самого Шастуна?       Антон пустой. Пустой изнутри от всего происходящего. От него осталась только израненная, некрасивая оболочка.

Найти моё сердце, в агонии сжатое кем-то.

      Руки помнят. Наизусть. Поэтому парень быстро набирает номер, не заходя в контакты. А на той стороне отвечают мгновенно, будто знают, что Антон позвонит. — Арс, — говорит, задыхаясь от бега. Ноги сами несут к дому человека, который прямо сейчас ответил незмедлительно. — Арс… — Останавливается, стараясь всё-таки глотнуть побольше воздуха. Лёгкие разрывает, а в горле ком от непролитых слёз. — Арс, встреть меня. — Шумно сглатывает, оглядываясь. — Я… я потом всё расскажу. Только приди, — облизывает сухие, кровоточащие губы. — Прошу.       Арсений ни слова не говорит. Сбрасывает и уже ровно через пятнадцать минут (Антон засекает на автомате) оказывается возле Шастуна. Тот печально улыбается, утирая и без того красный нос. И, Попов почему-то не может и слова вымолвить. Он аккуратно берёт друга за руку, на мгновение прижимает его к себе, вслушиваясь в тихий скулёж, а потом резко отстраняет парнишку от себя, вытирая ему щёки.       До квартиры Попова доходят в молчании, держась за руки. Антон думает, что тот держит не только его горящие от касаний руки, но и его горящее в агонии сердце. Шастуну кажется, что одно неверное движение/слово и тупой пульсирующий орган разорвётся от чужих прохладных ладоней. Однако этого не происходит ни через пять, ни через пятнадцать минут. А всё потому, что Арсений относится со всей заботой и любовью (дружеской, конечно же, но Антон старается об этом не думать) к парню и его разбитому о реальность сердцу.

И нет дороги обратно, уже и нет дороги вдаль, Куда так сильно хотел однажды, Ведь там уже всё сгорело всё, Иссохнут слёзы на щеках твоих скоро.

      Слёзы текут, не желая останавливаться, мешают Шастуну рассказывать очередной неудавшийся вечер. Арсений сидит под боком, всё также молча слушает. Его родители не говорят ничего плохого разрыдавшемуся Антону, они только тепло улыбаются вместе (ему показалось, что они это сделали как-то чересчур синхронно) и предлагают чай. Парень не отказывается, отвечая через пелену слабой улыбкой. — Вот, — еле живым голосом. — как-то так. — Руками проводит по щекам, растирая по ним солёные дорожки и кровь с губ.       Антону кажется, что дороги назад нет. Даже если Арс сейчас выгонит его, идти всё равно некуда. А мечты о высшем образовании и поступлении в Петербург сейчас вообще видятся невыполнимыми. Воронеж и безысходность поедают всё счастье из парня. Внутри всё перегорает окончательно. Шастуна не утешает ни сколько даже предмет обожания, что сидит непозволительно близко. Весь мир парня рушится на глазах: стены давно уже начали сыпаться, правда, но сегодняшний вечер стал точкой невозврата всего происходящего пиздеца подростка. А Арсений всё молчит, будто никогда не умел говорить. Антону от его молчания не легче. Ему хочется закурить до боли в разодранных руках, он перемещает пачку в кармане худи из ладони в ладонь. Только сил нет совсем. Получается лишь смотреть перед собой и периодически тупить взгляд в ярко-голубые глаза парня напротив. Почему ты их, блять, не отводишь?!

И нахуй эти сантименты в конвертах? Отдал всё последнее, продал свою душу от скуки. На фотографиях ломо остались только тени, Хрущёвки, да в порезах руки.

      Ком опять появляется в горле, когда шатен хочет сказать брюнету что-то ласковое и неправильное о его внешности. Антон всегда хотел открыто высказываться о внешности человека, в которого влюблён. Он даже делал так первое время, пока они с Арсением не оказались вовлечены в драку из-за неосторожно брошенных слов Шастуна. С того дня он научился держать язык за зубами, теперь восхищается молча. Также, сука, молча, как Арсений сейчас «разговаривает» с ним. — Хочешь, — голос охрипший от долгого молчания. — покажу тебе Питер? — И в глаза заглядывает своими блядскими океанами. — Ты же его любишь, а родители как раз недавно вернулись и диск мне привезли. — Жуёт губу, параллельно теребя край серой футболки. Снять бы её с тебя… — Не очень современно, зато там все самые красивые достопримечательности. — И, улыбка эта. Та самая, которая покорила Антона в первый день их встречи. — Хочу. — Сглатывает, и взгляда не сводит с бегающего из угла в угол брюнета.

Когда ты рядом со мной, я забываю как мне дышать, Я вообще забываю все, у меня проблемы.

      Они вместе поудобнее усаживаются на арсовом диване. Жмутся плечами друг к другу, не переживая за то, что кто-то может сказать что-то об их близости. Антон улыбается, чувствуя всеми своими органами, что его чувства взаимны, но пока молчит. От тебя этой гадости нахватался. — ругает мысленно предмет воздыхания. — Пока мы смотреть не начали, можно я тебе покажу кое-что? — Поправляет чёлку и тянется за телефоном. Попов кивает, сразу устремляя взгляд в чужой старый самсунг с разбитым экраном. — Какой-то я сохранял прикол про Питер, всё показать тебе забываю. — И, улыбается как ребёнок.       Улыбка исчезает сразу же, как перед глазами в мешанине сохранённых фотографий Петербурга и Арса, появляются фотки рук и ключиц самого Антона в порезах. Шатен теряется, совсем не понимает за что сейчас нужно переживать больше, поэтому просто выключает телефон под чужой тяжёлый взгляд. В океане плещутся зло и печаль.       Арсений не церемонится и не спрашивает. Закатывает рукава чёрного худака парня и смотритсмотритсмотрит. Океан бегает от старых, заживших шрамов у самого запястья, и до новых, совсем свежих, глубоких порезов у сгиба локтя. Антон не пытается выдернуть руку. Задерживает дыхание от чужих нужных, немного грубых, касаний. — Можно? — Антон не понимает, чего от него хотят, но кивает как болванчик.       Попов целует. Целует каждый шрам, каждый новый порез. Выцеловывает все проблемы, всю боль, всё плохое из Шастуна. Воздух из лёгких окончательно выбивается, не вдохнуть, не выдохнуть.

За прилив в ответе луна. За любовь в ответе горомны. Идите нахуй мечты, и ты с ними тоже иди. Не будет нас, только я — голосом в микрофоне. Симфонией пустоты. Признавшись, что здесь один. Признавшись, что здесь один.

      Антон просыпается в поту от ударов по щекам. В ушах наушники, а перед ним злая и полуголая мать, за ней — не менее разъярённый её новый хахаль, тот самый Саша. Я, блять, не мог уснуть. Нет, нет, нет! Только не это… Губу нижнюю прикусывает, не сводя взгляда с женщины. Она дёргает наушники из ушей мальчишки и шепчет, наклоняясь к самому уху: — Не смей запирать больше дверь и спать в своих, — втягивает воздух сквозь сжатые зубы. — блядских наушниках, понял? — Замахивается, но не бьёт. Антон кивает.       Они выходят, громко хлопают дверью, а Шастун младший так и продолжает сидеть на своей старой скрипящей кровати, не на его диване. Это всё был жестокий, реалистичный сон. Пиздец.       На ватных ногах поднимается и всё-таки запирает дверь на замок. Толку от него теперь мало, они же выбили дверь. Видимо, он кричал, раз им пришлось прибегнуть к таким действиям. Но сейчас парню плевать. Он подходит к окну и садится на подоконник. Дежавю… Высовывает ноги из окна, не беспокоясь, что живёт на девятом этаже. Снова наушники в уши и сигарету в руки. — Разум всему вина, а мысли всему причина. Почему ты молчишь, когда я так много чувствую в нас? — Подпевает между затяжками, покачивая в такт ногами. И, кажется, что всё немного проще, когда в кармане почти целая пачка сигарет, в руках — только подпаленная вторая сигарета, а в телефоне — сообщение от Арсения. Не так уж всё и плохо, да?       А потом неожиданно страшно и холодно. И, под ногами и руками нет опоры. Антон понимает, что падает только в момент, когда до земли остаётся меньше метра. Наушники обматываются вокруг горла, перекрывая доступ к кислороду, но остаются в ушах парня. Кирилл Найтивыход продолжает петь ему о вселенской боли и печали, не замечая страданий.       Антон закрывает глаза и перестаёт чувствовать под вновь начавшийся трек.

Зачем жить пустыми словами, если ты сам пустой изнутри? В колодце, где холод и сырость, доживаю дни, Убив последнее важное, и никто не сможет найти меня. Найти моё сердце, в агонии сжатое кем-то.