Отвага, гуль и лютня.

Год выдался не самым лучшим, но самым запоминающимся из всех предыдущих. Цири, этот лучик солнца, мягко и нежно освещал все вокруг хмурого ведьмака, тот же заботился о девочке как мог. Учил биться на мечах, рассказывал о самых разных существах, объяснял, как лучше обращаться с зельями и в целом стал гораздо более разговорчивым. Йеннифер, жутко злая на весь мир, больше не появлялась в его жизни, первый месяц-другой Геральт еще жалел, но после место магички полноправно заняла «дитя-неожиданность» Лютика он видел после их ссоры единожды — у реки, в окружении деревенских девчонок и с неизменной лютней в руках. Все такой же подвижный, лучезарно улыбающийся и учтивый к дамам, не упускающий случая подмигнуть или бросить многозначительный взгляд из-под ореола ресниц. Правда, голова барда, от висков до самой макушки, плечо и голень туго перебинтованы полосами светлой материи. Юлиан был бы не Юлианом, если не попал бы за несколько месяцев в передрягу. Геральт привык к нелепому, требующему защиты и помощи мальчишке, не задумываясь о том, что раньше этот «неумеха " выживал как-то без него. Странствовал, пел песни и оставался невредим. Вид барда только укрепил в Белом Волке веру в абсолютную беспомощность старого приятеля. Немного понаблюдав за привычными движениями пальцев, перебирающих струны лютни, Геральт отвел взгляд, собираясь уходить, как заметил восторженный вид Цириллы. Отдав уздцы, она приблизилась к напевающему уже давно знакомую всем «Чеканную» и присел на мшистый камень. Солнце, стоящее в зените, прогревало землю — разгар лета, жара еще даже не разошлась окончательно, но воздух мерно вздрагивал, заставляя густые кроны деревьев подергиваться мутной рябью. Рядом тихо бурлила река, перекатываясь и метая капли на поросший осокой берег. Поотдаль от него удобно устроился на корне дерева Лютик, закинув бинтованную ногу на здоровую и чуть помахивая головй в такт музыке, блестящая пуговица на одном из рукавов белой рубашки сверкала, словно золотой самородок. Пронзительно-голубые глаза блуждали с одного лица на другое, солнечные лучи пробирались сквозь листву, каштановые волосы девушки, боком прижимающейся к стволу дерева, отливали медью. Маленькая девчушка сидела у нее на коленях, завороженно наблюдая за поющим парнишкой и отставив руку с погрызанным медовым пряничком в сторону. Цирилла встала поотдаль, постепенно подходя все ближе, пока лазурный взгляд не упал на нее. Бард поначалу не заметил ничего необычного, после, продолжая играть, чуть прищурил глаза, оглядывая белые волосы слушательницы и тут же начал вертеться, выискивая Геральта. Он знал, как выглядит воспитанрица знаменитого Белого волка и потому искал его самого. Ведьмак ждал, замерев в тени раскидистого дуба, по крайней мере, ривиец думал, что это именно дуб. Желтые глаза мягко сверкали, пока бард не заметил его наконец, глядя поначалу с восторгом, а после с затаенной обидой, припоминая жгучую боль, когда ведьмак прогнал его. Однако не прошло и секунды, как взгляд Лютика посветлел, всё с такой же восторженностью глядя на воспитанницу Геральта, на него самого и торопливо завершая песню, в нетерпении подскакивая и обращаясь к Цирилле. Девушки повздыхали, упрашивая барда спеть еще, тот пообещал представление хоть для всей деревни вечером, «при романтичном свете костра и далеких звезд, с мотыльками и светлячками». -.Лютик, бард. Восхищаюсь вашей смелостью, сударыня, — донесся до ведьмака обрывок разговора этих двоих. Девчушка шутливо присела, легонько приподняв полы короткой курточки, обнажая сверкающий серебром ремешок. Юлиан в ответ засмеялся, склонился в поклоне, глядя снизу вверх со сверкающими в глазах смешинками, неловко отводя раненную ногу в сторону. Геральт по привычке подкрадывался, пока не оказался за спиной Цири.  — Что с тобой случилось? — произнеся это, ведьмак положил руку на плечо девчушки, та с улыбкой обернулась, указывая на нового друга  — Это Лютик. Он бард, о тебе баллады поет, представляешь? — звонкий голос приятно отдавался где-то в глубине души. Ривиец кивнул и хмыкнул в своей манере, что означало — «Я знаю». Юлиан нахмурился, отвел взгляд, переложил лютню из одной руки в другую, та ворчливо тренькнула, блеснув на солнце оцарапанным корпусом.  — На деревню напали гули. Большие такие, злющие, страшные до жути. И трупняком воняют. Представляешь, какая это пища для баллады? Я, как настоящий мужчина, выбежал вперед, с лютней. Жалко, хороший был инструмент. Девочка здешнего лесника, Полташа, стояла у дерева. Думал, не отобью. Без меча, но с лютней! Правда, он успел ослепить ее на один глаз, но зато малышка осталась жива. Я тут почти месяц провалялся, пока кости не срослись, — Лютик говорил прерывисто, восхищенно и немного испуганно, но с гордостью, сквозящей в голосе. Он словно заново переживал произошедшее и гордился заработанными шрамами, пусть те еще не проявились — раны затянулись не до конца, — Он, большой, как коренастое дерево, выбегает из чащи, я шел на изгиб реки, там растет красивая ива, опускающая ветви к самой воде. Вечером там просто волшебно. То была ночь, когда девушки пускают венки в воду и гадают на суженых. Так вот, выбегает этот дылда, головы, наверное, на две выше тебя и в два раза шире, лапы огромные, когтистые и смотрит так. Как будто у него одни бельма только. Луна светила ярко, я бросился вперед, ррраз и лютней ему промеж глаз, гриф, правда, глубоко вонзился, да так там и остался, — Лютик взмахивал руками, после сделал выпад, показывая, как ударил гуля, Цирилла слушала, улыбаясь. Геральт никогда не рассказывал ей о своих боях и потому барда интересно было слушать, — Я только еще раз замахнулся, в руке-то остался большой такой кусок, острый, будто меч, а он взвыл и лапищей мне по плечу. Жутко трещала, так еще и упал неудачно, нога попала в переплетение корней и тоже. того. Девочка так кричала, когда гуль задел ее. — голос Юлиана изменился — с восторженного медленно опустился к тоскливо-обеспокоенному, рассказчик опустил голову, нервозно потирая корпус новой лютни, — Потом выскочил еще один, такой же, начал меня трепать, я думал, всё, сожрет, только к девочке подполз, чтобы ее не трогали хотя бы, а девушки, те, что на реке были, оказалось, успели позвать мужиков, те факелами да вилами их прогнали. Ты хотя бы представляешь, какие будут шрамы? Вся спина исполосована. Жалко, конечно, не к лицу поэту ходить с уродливыми отметинами. Раны-то рваные. У тебя все шрамы аккуратные, ровные, а там как будто веткой царапали, — завершил свое повествование бард, успев пройтись по поляне раза два, указывая то на реку, то на небосклон, добавляя кучу деталей и жестов в свой рассказ. Он даже забыл про ссору, забыл про колкие слова Геральта, да и толку было обижаться на ведьмака — тому всё равно это наверняка не важно, как и он сам. Едва задумавшись об этом, бард понурился. Цирилла пригладила выбившиеся пряди, после окончательно развернулась к Геральту и легонько тряхнула его за плечи, приподнявшись для этого на носочки  — Почему ты не рассказывал мне, что знаешь его? Мы ведь можем отправиться в Ренду вместе, правда? Вы, милсдарь, говорили, что направлялись туда, так мы тоже, — девочка улыбалась, обращаясь то к возвышающемуся над ней огромной глыбой Геральту, то к щуплому Лютику, избегающему смотреть ведьмаку в глаза, словно это он накричал на ривийца, а не наоборот. На следующей неделе они всё же ехали вместе. Цирилла на пегой кобылке, бодро цокающей копытцами, Геральт — на широкоспиной лошади, имеющей, как и все его кони, имя Плотва, Лютик же, заметно хромая, следовал чуть позади, распевая песни. Он даже не просился забраться на лошадь ведьмака, да и вообще не особенно разговаривал с ним, отправившись в путь только из-за Цириллы. По крайней мере он сам себе твердил именно так, хотя прекрасно понимал, что привычка следовать за Белым Волком так и осталась, въелась и бард свыкся с нею. Нога, нуждающаяся в покое, ныла с каждым часом все больше, бард без устали голосил, но уже не успевал и шел далеко позади, пока Геральт не дернул поводья, останавливая крепонькую лошадку. Лютик нагнал их и хотел было поблагодарить за ожидание, как его вздернули сильные руки и усадили перед собой, Плотва даже ухом не повела, провизия и вещи все равно ехали вместе с Цириллой, не доставляющей молодой кобылке никаких неудобств. Голова уже не была забинтована, и потому солнце и ветер играли с темно-русыми прядями юноши, растрепывая и заставляя переливаться