.помнить

Приходится приложить не мало усилий, чтобы старая массивная дверь открылась с тяжёлым скрипом. Он не был здесь всего неделю, но суть брежневского дома даёт о себе знать. Лёша недовольно морщится, когда замечает на стуле в прихожей чужую забытую олимпийку. Надо было остаться в гостинице, оставить квартиру нетронутой ещё на несколько дней. Лишь бы не возвращаться сюда ещё дольше. Лишь бы ещё дольше не вспоминать. Саша небрежно скинул с себя олимпийку, и сам сел на стул, расшнуровывая кеды и не прерывая безостановочный поток мыслей. — Прикинь, меня позвали в Беларусь выступить! Надо будет найти хороший дешёвый отель и билеты быстрее взять. Там, говорят, еда вкусная, привезти сувениры? Магнитики, конечно, перебор, но какую-нибудь шоколадку жди точно! А ещё там погода холодная будет, нужно взять... Леша слушал всё сквозь плотную пелену, будто через толщу воды смотрел на такого близкого Сашу, уже не пытаясь выловить суть его слов. Подошёл ближе и растрепал и без того непослушные волосы, получив в ответ только недовольное сопение. Лёша отворачивается от уже пыльного стула, протяжно выдыхает, сжимая кулаки, и, наконец, проходит по холодному паркету в комнату. Видит настежь открытый балкон и едва слышно ругается матом, по привычке боясь быть услышанным «сожителем». — Ты же в курсе, что спокойно можешь ругаться матом в моём присутствии? То, что я не матерюсь, не запрещает делать это тебе, — говорил Саша с ласковой улыбкой, целуя Лёшу в висок. — Да, но мне всё равно некомфортно. Это как при родителях ругаться. — Ну да, в принципе. Я с тобой как курица-наседка. Подстать твоей маме, — и убежал под звонкий смех. Но Саша всё равно неосознанно смотрел на Лёшу с укором и даже поправлял, когда тот забывался и кричал матом на весь дом, порвав провод от наушников. Но сейчас Квашонкина никто не поправил, а «с укором» на него смотрели только тонкие стены и разбросанные ветром исписанные бумаги. Взгляд блуждает по комнате, останавливаясь на ещё недавно купленном столе, за которым Саша засыпал, от усталости не сумев добраться до кровати. Смотрит на скомканное одеяло с уже грязным матрасом, и ноги подкашиваются от настолько интимных воспоминаний — язык не поворачивается назвать их пошлыми или грязными. Лёша вообще думает, что слово «грязный» — самое неподходящее к Долгополову слово. Он был любым — злым, непозволительно близким, настойчивым, иногда даже грубым, но грязным этот мальчик не был никогда. Таким его запомнил Лёша. Они стояли летом на расшатанном балконе, и Саша вцеплялся в Лёшу обеими руками, постоянно повторяя, что боится высоты. — Мы на шестом этаже. — И что? Я всё равно не голубь, и летать я не умею. Квашонкин тогда очень остроумно пошутил про голубя и ориентацию Долгополова, что сейчас кажется абсолютно глупым и неуместным. У них было столько времени, но Лёша оглядывается с сожалением — ни разу он не сказал то, что действительно было важно им обоим. «Я очень боюсь тебя потерять» «Не оставляй меня одного» «Я люблю тебя» Выходит из ступора, закрывает злосчастный балкон, и ноги сами несут бессильное тело дальше по квартире — на кухню. Он аккуратно садится на стул и долго смотрит на завядшую фиалку на подоконнике. — Смотри, что мне мама передала! Красивая такая. — Ты имя-то ей придумал? — Нет... — Вот-те на. Санёк Долгополов и не придумал имя фиалке. Я тебя не узнаю. — Ой, Лёх, да пошёл ты, — в шутку вкинул Саша и ткнул смеющегося Лёшу в бок, — Может, Лариса? Лёша долго смотрел в голубые глаза, пытаясь распознать в них ноты шутки, но, убедившись в серьёзности его намерений, засмеялся взахлёб. «Угораздило же меня найти именно его.» — И откуда ты такой взялся? — повторил Лёша свою старую реплику, горько усмехнувшись очередному воспоминанию. В воздухе опять показался фантомный запах только испечённых оладий, которые Саша зло требовал называть исключительно оладушками. Лёша не смог сдержать очередной тоскливой улыбки. Больше ничего не будет, — болезненно промелькнуло в подсознании, и улыбка сошла на нет. Они были так невыносимо, так искренне близки, что сами не заметили, как стали буквально одним целым. Саша врос в эти стены, в эту старую мебель. Его запах, он сам был везде — на полу в коридоре, на кровати в спальне, перед раковиной в ванной, у плиты на кухне. Был везде и сразу. Тихо выдохнув, он поднимается со стула и бросает взгляд на последнюю прикрытую дверь. Дрожащая рука касается дверной ручки и, преодолев все сомнения, пропускает Лёшу в ванную. Он так надеялся, что сейчас вновь увидит радостного Сашу, рассказывающего глупый анекдот, что подойдёт и опять взъерошит отросшие волосы, что в который раз услышит звонкий задорный смех, но невооружённым взглядом он замечает только неотмывшиеся пятна крови на грязном кафеле. Сердце неприятно ёкает и болезненно сжимается. Он помнит, как вытаскивал уже бледное тело из тёплой воды, как задыхался от паники и накатывающего чувства вины. Не успел. Не помог. Не спас. Он помнит, как судорожно перебинтовывал руки, дрожащими пальцами набирая номер скорой. Он помнит, как помогал санитарам затащить носилки в машину. Он помнит. Тогда он не вернулся домой с нарастающей, словно волна, истерикой, не плакал без остановки, не хотел убить и себя, уйдя вслед за Сашей. Паника сошла на нет, оставив за собой выжженное поле, на котором не осталось места для ненужных эмоций и мыслей. Он почти сразу собрал вещи и уехал в первую попавшуюся в интернете гостиницу, пытаясь переварить и осознать произошедшее. Видимо, не осознал. Все эмоции нахлынули с новой силой, сознание твердило «его больше нет». Лёша сполз по стене на пол, уткнулся в согнутые колени и — совсем тихо — заплакал.