И чтобы меня — ни грамма

      Сделай мое тело холстом.       Добавь бледной коже красок.       Я хочу стать твоей картиной — ведь только так я смогу получить хотя бы часть твоей любви.       Начни с шеи и очерти линию скул мягкой кистью, едва касаясь, будто случайно, мочки уха — чтобы по спине пробежали мурашки. Очерти выступающую ключицу цветом алеющего на закате неба и оставь замысловатые, понятные только тебе и мне, узоры на груди. Смотри внимательно — так, как смотришь на излюбленные картины в своей галерее — неотрывно и жадно. Следи за кончиком кисти, которым ты так бережно водишь по моей коже, и заметь мое остановившееся от твоей близости дыхание.       Мешай краски, пачкай манжеты своей рубашки и длинные пальцы, твори и наслаждайся моментом, пока я не могу отвести взгляд от проступившей между бровей глубокой морщины сосредоточенности. Подари все своё внимание моему телу — не душе.       Ведь это единственное во мне, на что тебе не плевать.       — О чем задумалась, принцесса? — спрашиваешь ты почти игриво, смешивая краски на грязной палитре, на которой засохшими кляксами рассказана вся наша жизнь.       — Ни о чем, — хрипло отвечаю и тихо прочищаю горло, глупо надеясь, что ты не заметишь моей оплошности, но ты замечаешь.       Всегда замечаешь.       Ты встаёшь из-за мольберта, пряча длинную кисть за ухом, и медленно подходишь ко мне, обнаженной телом и душой.       — Ты не замёрзла?       Обжигающие своей грубостью пальцы касаются моего предплечья, и я чувствую, как на коже саднящими ожогами проступают мурашки.       — Глупо было просить тебя раздеться в такой холод, — в твоём голосе, кажется, скользят сожаление и печаль. Я мысленно отмахиваюсь от этих поддельных эмоций, но они все равно пробираются сквозь кожу тонкой иглой надежды. — В следующий раз скажи, если станет холодно: я должен всегда заботиться о своей натурщице…       Я неловко киваю, опуская взгляд, но твои пальцы, испачканные в ещё невысохшей краске, поднимают мой подбородок почти грубо, но точно — собственнически. Так, как мне, несмотря ни на что, все равно нравится до ускорившегося сердцебиения и тяжело вздоха.       — Обязательно скажи, потому что порой мне так хочется изобразить твоё тело, что голову совсем сносит…       Тело…       В твоих картинах нет от меня и грамма. Там нет меня и моего лица — лишь тело, бледное и худое, в позах, которые ты просишь меня принять на этом высоком ледяном стуле.       Ты пишешь лишь то, что любишь.       Поэтому там нет меня.       Но я все равно хочу стать твоей лучшей картиной.       — Как скажешь, Леонард, — отвечаю так покорно, что пальцы сводит мелкой судорогой от безнадеги в собственном голосе. — Я скажу…       Веришь ли ты моим словам? Потому я сама — ни грамма. Но в твоих карих глазах столько солнца и мнимой любви, что я не могу не согласиться, но уже завтра — я так точно это знаю — вновь изобразив улыбку на своих губах, не буду чувствовать пальцев ног из-за холода напольной плитки.       Когда все пошло не так, как в тех сказках, где всегда был хороший финал?       — Ты прекрасна, Джессика, — тихо шепчешь ты мне над ухом, нависая над моим телом.       По твоим рукам, расставленным по обе стороны от моих бедер, уходя под закатанные по локоть рукава рубашки, десятками отправляющих меня змей простираются синюшные яркие вены. А карие глаза, острее любого лезвия, подчиняют одним лишь своим золотом, обрамляющим чёрный зрачок.       И ты начинаешь целовать мои скулы и шею так напористо и отчаянно, что я на секунду теряюсь в пространстве от горячих прикосновений, полярной контрастностью оседающих на моей продрогшей коже. На талию жестким корсетом опускаются твои грубые пальцы — сжимают так сильно, что завтра на твоей палитре наверняка появятся фиолетовые оттенки свежих синяков, от которых ты не сможешь отвести своего внимательного взгляда.       Но я совсем не против.       Используй мое тело так, как тебе хочется: добавь туда краски своей грубой страстью — пусть это сделают твои пальцы и губы, а не мягкий ворс кисти, как было в моих мыслях. Вылепи из моего покладистого тела, словно из мягкой глины, ту позу, которая точно украсит твою галерею и заполонит все мысли.       Преврати мое тело в свое лучшее творение, и чтобы меня там — ни грамма.       Ни грамма боли и слез, собравшихся в уголках глаз, ни грамма печали и моей любви, от которой рёбра трещат с оглушительным треском — но отчего-то слышным лишь мне. Чтобы ни грамма сердца, угасающего от твоего ко мне безразличия, — разбей его в мелкую стеклянную крошку.       Разбей и выкинь.       Ведь убиваешь меня ты лучше, чем пишешь картины, Леонард.