Больной разум

Дисператис тяжко болен.

      У Дисператиса больная явь.       Он видит кровавое небо в буром тумане ада, что скрывает потолок. Небо, которого конечно же нет, переливается всеми оттенками крови. Насыщенная и яркая артериальная покрывает все, что только может, чуть темнее венозная кровь показывает себя во всей красе, создавая из себя причудливые узоры, и лишь изредка бурые пятна старой, начавшей выцветать крови появляются на небесной тверди, как будто желая напомнить о чем-то. Земля, такая же красная на самом деле, отдает бесконечной синевой сумерек, как бывает там.       Падший практически не видит, но знает и чувствует огненные искорки. Не адские, что способны поджечь и гореть вечно, а искорки самого обычного огня. Они играются на самом краю зрения, лишь изредка давая углядеть себя во всей красе на пару мгновений, что бы после исчезнуть навсегда без следа. Время от времени бывший Скайуокер задумывался, а заметил бы кто-нибудь пропади также он?       Дисператис не видит ад, Дисператис видит пропасть в Бездне. Пропасть, что то вот-вот готова исчезнуть, то вот-вот грозится забрать всех к себе. Дисператис больше не боится Бездну, но пропасть наводит на него мандраж. Падший ангел, как эта пропасть, то желает, что б её не существовало никогда, то лишь шаг и какая-то невидимая нить отделяют его от падения туда.       Иногда, бывшему Скайуокеру казалось, что его раны, уже давно ставшие шрамами, лишь горьким напоминанием об ошибках, вновь кровоточат. Он чувствовал, как одежда пропитывалась липкой и теплой кровью, как шерсть слипалась, а рука прикасалась к свежей ране, также пачкаясь в крови. Но стоило только взглянуть, как оказывалось, что шрамы так и остаются давно зажившими шрамами. Очень-очень редко, в особенно тоскливые и тяжелые дни Дисператис чувствовал, как его нимб вновь трескается. Как от места атаки расходится паутина трещин, сначала лишь на середину, затем переходя на половину нимба и в конце концов покрывая весь нимб, что истекал кровью из трещин и грозился вот-вот рассыпаться на кусочки. В такие дни Дисператису от боли хотелось выть белугой и потерять сознание на ближайшие дцать часов.

Дисператис тяжко болен.

      У Дисператиса больные грёзы.       С самого попадания в ад падший не мог заснуть нормально. Стоило ему впасть даже в простую дрему, как он вновь оказывался наверху. Оказывался и видел кровавое небо, и синюю, почти черную, землю, видел дым и искры огня, и свои раны, чужую кровь в которой была одежда. Слышал он лязг оружия, и выстрелы арбалетов и, очень редко, одиночные выстрелы огнестрела. Как не посмотри, а оказывался он в одном из дней той самой переломной недели.       Падший ненавидел эти сны. Да и кому понравится вновь, вновь, вновь и вновь смотреть на свои же ошибки ставшие роковыми? Дисператис не знал ни одного такого мазохиста. Да и сам таковым не являлся. Ему становилось больно каждый раз при мысли об ошибках совершенных во время восстания. Он должен был все, совершенно все, сделать иначе. Он не должен был устраивать бессмысленную бойню, он должен был собирать силы и попытаться действительно свергнуть "Всевышнюю". Подобные мысли поглощали и так усталый, воспаленный разум падшего каждый раз стоило ему заснуть. Лишь еще больше они вредили, доставали наружу все страхи, сомнения, переживания, все до чего они только добирались. Возможно, будь Дисператис с немного менее железной волей, то уже сломался бы. Он и так был на пределе, вот-вот ожидая, что и впрямь сломается.       При таких мыслях вновь клонило в сон. Порочный круг. Ты спишь, ты истощен кошмарами, ты вновь хочешь спать и ты спишь. Круг был судя по всему минимум стальным, иначе падший не мог объяснить почему все его усилия выбраться из него обращались в прах. Дисператис сделал абсолютно все то немногое, что можно было сделать в такой ситуации. Он понимал, что, несмотря на начинающие опускать руки, он все равно должен продолжать делать хоть что-нибудь. Даже с эффективностью и полезностью битья головой о стену.       И он честно пытался чем-то заняться себя, что бы не сойти с ума от безнадеги, но… Впустую. Если не сон добирался до последних оставшихся нервов Дисператиса, то настойчивые, вызывающие приторно-горький привкус мысли принимались за уничтожение желания бороться. Всепоглощающая при бодрствовании тоска, настойчивые изводящие мысли и ужасающие сны. Полный комплект причин похода к психотерапевту. Но в аду психотерапевта не было и падшему приходилось, по факту, вслепую пытаться выйти из лабиринта. Стоит ли винить бывшего Скайуокера за минуту проявленной слабости? Едва ли.       И вот, опять один из этих проклятых снов. Кровавое небо и кровавое же солнце, одетая в синее, почти черное, земля, дым от огня и искры. Больше всего в этих снах Дисператис ненавидел свою невозможность изменить хоть что-то. Ни отойти на шаг, ни вдохнуть лишний раз, а уж про что-то большее можно было даже и не думать. Это можно было сравнить с какой-нибудь богато иллюстрированной книгой. Ты знаешь все, ты видишь, но сделать ничего не можешь. Тебя от этого ограждает непреодолимая стена.       Так в какой-то мере смирившись, хотя скорей слишком устав для борьбы, Дисператис и наблюдал за сном. Вот, он пришел с еще несколькими товарищами на Первую улицу, а вот здесь уже восстание было на пике и падший наблюдает за боем. А вот сейчас, к примеру, небольшой перерыв-отдых в лагере, что скоро должен будет быть прерван. Очередной фрагмент воспоминаний не вызывает никаких эмоций. Поначалу. Все также, как и в нескольких других повторениях этого кусочка памяти, но только… Перед самым концом Дисператис понял, что может вдохнуть полной грудью, что он и делает. Воздух горяч от близстоящего огня и пахнет дымом, от чего легкие начинают тоже слегка гореть, но падшему это не сильно важно. Ему важен его первый свободный вздох в своих воспоминаниях-кошмарах. Вскоре за первым последовал и второй, и третий, и четвертый, и Дисператис вообще стал дышать свободно. По своей воле.       За дыханьем вскоре появилась и подвижность, и голос, и все остальное, и… Какое-то странное чувство. Как будто если Дисператис не сделает сейчас чего-то, то вся его жизнь окончательно рассыплется на порошок. Действуя ориентируясь лишь на какое двадцатое чувствуя Дисператис прошел чуть в сторону. Там где должна быть лишь густая, как смола и поглощающая любой свет тьма был огонек. Робкий, дрожащий, в далеке, но огонек. Где-то послышался смутный, знакомый голос. И стоило только Дисператису подумать о нем, как сон покинул его, чуть ли не вытолкнув в явь.       В реальности же падший слышал голос. Голос его товарища. Того кого он убедил в правильности своих идей, того кого он убедил участвовать в восстании. Бывший Скайуокер должен принять ответственность за последствия всего этого. Теперь это простая истина осознавалась как никогда точно. И, возможно, именно благодаря этому Дисператису отчего-то стало легче. Где-то зарождалась уверенность в том, что теперь будет легче. Падший все еще был морально истощен и разбит, но все же ему хватило сил подняться. Нужно было что-то делать.       Дисператис тяжко болен. У Дисператиса больны и явь, и грёзы, но его болезнь проходит.