Смерть и золото

— Когда ты ему скажешь? У Вейрена есть тайна, которую он унесет с собой в могилу. Раньше он думал, что у него таких навалом, но потом оказалось, что тайны редко живут долго. Некоторые вещи ему теперь казалось смешным скрывать — или стыдиться их, а для Вейрена это почти всегда было одно и тоже. — Ты не отвечаешь мне. Уже долгое время. Его мать сидела перед ним по-турецки: длинные черные волосы собраны в неаккуратный пучок на затылке, мозолистые руки теребят мерцающий в темноте цветок коды. Она улыбалась, чуть сощурив темно-красные, немного косые глаза, и внимательно смотрела на Вейрена. — Ты не можешь игнорировать меня целую вечность. Ты не можешь хранить секреты целую вечность. Вейрен поднялся и потянулся к рюкзаку — достал трубку, раскурил, пуская голубоватые в свете двух лун колечки горько пахнущего дыма. Вокруг была тишина, только море было едва слышно здесь, за холмом, на еще не скованной холодами земле. Зима, в общем-то, никогда не приходила в Анвил: только грозила холодными ветрами и бурями вдалеке, потом отступала, с севера напоминая о себе рассказами торговцев и наёмников. Вейрен вглядывался в лежащий перед ним спящий город и все недоумевал, как может скучать по зиме. Впрочем, может, дело было вовсе и не в зиме. — Ты так и будешь молчать? — Сарвейна смотрела на него со странной смесью нетерпения и какого-то приглушенного, будто давно угасшего, озорства. — Невежливо сыну так себя вести с матерью. Вейрен горько усмехнулся: — Тогда я не мог думать, что это неприлично, а раз я это знаю, то ты тоже. Это все такие глупости. Улыбка пропала с лица женщины. Ветер всколыхнул выбившиеся из прически легкие черные пряди, прошелся холодком по оголенным до локтей рукам — «здесь, на юге, помни о холодах». — Ты не скажешь ему. — Чего не скажу? — Ты еще не знаешь? Сарвейна рассмеялась, и ее смех был похож на те колокольчики из металла или стекла, которые суеверные данмеры вешают в своих домах, чтобы отогнать нечисть. Для Вейрена этот смех был осколками, впивающимися в ладони и в лицо, летящими и летящими навстречу в безумном смертельном вихре. Он вздрогнул и отложил трубку на плоский камень рядом с собой. — Ты ведь понимаешь, что я умерла. Ты всегда помнишь об этом. Вейрен поджал колени к груди, неподвижным взглядом уставившись на черно-синюю воду вдалеке. Соленый запах моря долетал и досюда, смешиваясь с запахами жухлой травы и едва заметными, еще не павшими в битве с холодами осенних цветов. — Конечно, — ответил Вейрен и сам удивился, как легко это у него получилось. — Конечно, я понимаю. Но говорить с тобой лучше, чем притворяться, что я в этом не нуждаюсь. Он помнит, что его мать погибла. Но каждый раз, когда остается один, Вейрен замечает ее — в самом уголке глаза, блеклый полупрозрачный силуэт. Он не помнит ее лица, зато помнит, что руки у нее были сильными и грубоватыми от работы на ферме, а волосы напоминали длинную полоску черной шелковой ткани, которую богатые используют для пошива поясов для мантий. Помнит, как она рассказывала сказки и легенды об АЛЬМСИВИ — и как отец хмурился и одновременно улыбался, если она добавляла что-то от себя. — Скажи ему, ладно? Обязательно скажи. Вейрен вряд ли мог похвастаться тем, что умеет хранить тайны, поэтому попросту их не создавал. И только одну хранил так бережно, как не хранил бы ни одно сокровище на свете. Когда Мартин перед рассветом спрашивал, не страшно ли путешествовать одному, Вейрен только улыбался и молчал, что никогда не бывает по-настоящему один: она всегда появляется, когда Вейрену одиноко, выныривая из темноты и насмешливо ему улыбаясь, как много лет назад, когда он был еще маленьким мальчиком. Но некоторые вещи должны оставаться тайнами.