i just can't leave you alone

Опыт Феликса не предаёт его, и, несмотря на то, что его явно трясёт, его руки поднимаются чисто на мышечной памяти, чтобы выстрелить в ответ, поражая мужчину в маске прямо в грудь. Выстрел. Удар. Мужчина падает на землю замертво. Ухо Хёнджина прижато к земле, так что он может слышать и чувствовать вибрации других людей, бегущих по дому — мужчина был не один. Судя по его спутникам, которые скоро последуют за ним, он был частью банды? Враг клана Чан, вероятно? Если Чхве Джихун заключил партнёрство с другим кланом, это бы, безусловно, объяснило его смелое поведение. В любом случае, они были лишь наёмными убийцами — встревать в назревающую мафиозную войну — не их работа. Им нужно выбраться отсюда. Феликс знает это тоже, и его лицо бледнеет до мертвенно-белого перед тем, как он спешит поднять Хёнджина с пола, Чхве Джихун давно забыт и проигнорирован. Он смутно запоминает, как младший вытаскивает его из окна, и они оба падают со второго этажа в кусты, которые, к счастью, смягчают их приземление. Он уже не чувствует ни одной части тела — не может двигать своими ногами, чтобы помочь Феликсу, не может открыть свой рот, чтобы успокоить другого… словно он лишь наблюдатель в чужом теле. Внезапно даже просто существование ощущается утомительным — Хёнджин так устал, так что на секунду закрывает глаза. Тем не менее, когда они вновь открываются, он окружён темнотой, вероятнее всего, уже не на территории Чхве, и другой отчаянно его трясёт. Что-то влажное приземляется на его лицо и скатывается по его щекам, и на короткое мгновение Хёнджин думает, что это дождь, пока не осознаёт, что это слёзы Феликса. — Блять, Хёнджин, прошу, не теряй сознание, нам всё ещё нужно выбраться отсюда- И затем он исчезает, как свет. *** Тепло. И мягко. Его веки изнутри освещаются оранжевым и красным каким-то ярким светом над ним. Он хочет поспать ещё, но это настойчивое свечение продолжает прокрадываться через ресницы и светит прямо в глаза. Как раздражает. Он машет рукой вокруг, пытаясь заблокировать свет, и в это время боль вспыхивает в его теле, его рука ударяет что-то. Или точнее кого-то. Он открывает глаза из-за удара и… О Боже, это, должно быть, рай. Потому что Феликс наклонился над ним, с беспокойством осматривая лицо Хёнджина на любые признаки боли. — Хёнджин, твоя рана чувствует себя лучше? И тогда он понимает, что его торс туго перемотан, и его кровавая одежда снята, а вместо неё на нём сейчас удобная пижама. Он лежит на чьём-то диване — это квартира Феликса? — Ангел. — говорит он с преувеличенной драмой, никогда не упуская возможности поддразнить, — Я… я думаю, я умру. Глаза Феликса невозможно расширяются. Хёнджин считает его выражение лица немного комичным, так что продолжает: — Я не могу поверить, что я даже никогда не знал твоего настоящего имени, — замечает он. — Я просто счастлив, что могу увидеть твоё лицо, прежде чем уйду. Это должно было быть шуткой, чтобы поднять настроение, но глаза младшего наполняются настоящими слезами. — Я-я Ёнбок! Ли Ёнбок! В смысле, Феликс — это тоже моё настоящее имя, нотыужезнаешьэтотакчто, — его голос дрожит, слоги наслаиваются друг на друга, так как он пытается сказать всё настолько быстро, насколько возможно. Чёрт возьми, Хёнджин не может поверить, что на самом деле влюбился в это. — Подожди, Феликс! Успокойся, я просто дурачился. Ущерб не такой большой, я клянусь. Ты причинял мне худшие раны, — он смеётся над дискомфортом, но другой всплеск боли пронзает всё его тело, и он не может не поморщится от этого чувства. Младший замечает это, и это совсем не помогает ситуации. — Хёнджин! Это не смешно- Феликс изо всех сил старается смешать слова с ядом, но его вдохи дрожат. Одиночная слеза катится по его щеке. Они оба застывают. Хёнджин в первый раз видит, как тот плачет перед ним, и, похоже, даже Феликс шокировал себя этим. Несколько секунд проходят в тишине. И потом, словно прорвало дамбу, — неожиданно у Феликса иссякла энергия, чтобы сдерживаться. Его самообладание ломается, руки стремятся закрыть краснеющее лицо, прежде чем его тело сотрясается рыданием, и он начинает сильно трястись. Ох. События этой ночи повлияли на Феликса гораздо сильнее, чем Хёнджин предполагал. С осознанием этого, он, наплевав на боль в теле, опирается на диван, крепко обнимая младшего, что только заставило того зарыдать сильнее. Феликс прячет своё лицо в плече Хёнджина, плачет приглушенно из-за ткани, уже темнеющей из-за слёз. — Чёрт, мне следовало обращать больше внимания, но я… Звук раздался н-неожиданно, и потом ты… Было… было так много крови, и я думал… Хёнджин растерян — он никогда не успокаивал никого раньше. Но он старается изо всех сил, чтобы успокоить другого, проводит своими пальцами по его длинным, чёрным волосам. — Тсс… я здесь, я не оставлю тебя, ангел. — Я, блять, так тебя ненавижу, Хёнджин! — Феликс отталкивается от рук Хёнджина и разочарованно ударяет его по груди прежде, чем издает очередной всхлип, видя, как глаза Хёнджина дёргаются от полученной боли. — Это всё твоя вина! Он поднимает руку, чтобы погладить другого по щеке, аккуратно вытирая слёзы. — Да, да… мне жаль, что заставил тебя волноваться, — мягко шепчет он. — Почему ты не можешь просто оставить меня одного? Почему ты должен был помогать мне! Почему ты так сильно истекал кровью? Хёнджин, ты идиот! Я не против умереть… но… Я-я не могу видеть тебя… — Феликс затихает, его глаза расширяются, когда до него доходит смысл собственных слов. Его лицо бледнеет. — Это стоило того, как по мне, — просто говорит Хёнджин. — Я бы сделал это снова. Младший выглядит обескураженным таким ответом. — Почему… почему из-за тебя сложно быть безразличным? Хёнджин лишь решительно кивает. — Извини, ангел. Но Феликс не прекращает трястись, и Хёнджин беспокоится, что младший развалится в его руках, словно хрупкий фарфор, так что он тянет его с собой на диван, пока его большое тело не покрывает полностью Феликса, словно человеческий бинт. Здесь и сейчас он в безопасности. Он останется невредимым. Пока Хёнджин здесь, он будет защищать его от всего мира и собственных мыслей. *** — Хёнджин, ты когда-нибудь слышал голоса? Они до сих пор не двигались, всё так же лежат друг на друге. Подбородок Хёнджина упирается в чёрную голову, и более маленькие и тонкие ноги зажаты между его длинными. Узкие подушки сиденья дивана создают неудобства, так как Хёнджин борется с гравитацией, чтобы не упасть на землю и не увлечь другого за собой. — Какие голоса, ангел? — спрашивает он тихо. — Голоса, которые снова и снова извиняются, те, которые зовут родителей, те, которые плачут о своих любовниках. — Нет, уже нет, — просто отвечает он. — Три года назад я нашёл кое-что, что заняло мой разум, и с тех пор они не появлялись. — Я думал, что они наконец-то оставили и меня одного. Я научился выключать их. Если я проигнорирую их голоса, если я проигнорирую их… — Феликс замолчал, его глаза расфокусированы, словно он смотрит не в настоящее. — Хёнджин, ты мне всё разъебал, — наконец говорит младший. Хёнджин не спорит с ним. Он позволяет Феликсу щипать, тянуть и впиваться ногтями в его руку, пока она не становиться красной от раздражения. «Лучше моё тело, чем его» — рассуждает он. — То, что случилось сегодня, шаги, дверь, выстрел… мгновенно перенесло меня в прошлое, когда я был ребёнком. Вот только это не они или он лежали на полу, а ты, Хёнджин. И это бесконечно хуже, потому что все эти голоса вернулись снова, но голоса были моими, и они говорили: «я говорил тебе это, это твоя вина, ты знал, что это произойдёт, это твоя вина, это последствия эгоизма, это твоя вина, это твоя вина, это твоя вина…» Его монолог моментально прерывается долгим поцелуем, который Хёнджин оставляет на костяшках. — После первого раза, я сказал себе, что никогда снова не убью человека. И я не убил. Фигуры, стоящие перед пистолетом, могли выглядеть как люди, плакали, как люди, умирали с брызгами красного цвета, как люди… но они не были людьми. Они не могли быть. Они были монстрами, животными, тварями, чем угодно в человеческих масках. Если они не были людьми, они не могли ранить меня, они не могли поймать меня, они не могли кричать в моё ухо, они не могли умолять о прощении своих матерей, они не могли обратиться к своим жёнам… они… они… С каждым словом Хёнджин лишь сжимал другого туже, хотя сейчас он уже не уверен для себя или для Феликса. — Я знал, в конце концов ты можешь ранить меня, поэтому я старался не заботится о тебе. Но я не мог сделать это, не так ли? Как я мог, когда твоя кровь была тёмной и прилипала к моей коже, как у человека, а не как монстра, когда сердце, которое было прижато ко мне, билось в одном ритме с моим, когда твои глаза затуманились и потеряли жизнь… потому что ты был живым и я не хотел думать, что… не хотел вспоминать, что ты был живым и через несколько мгновений ты уже не будешь таким. Из-за меня. Как и раньше, это было из-за меня. Судорожный вздох, Судорожный выдох. Тело дрожит. Ногти в его коже. — Почему я забочусь о тебе, почему я должен заботиться о тебе. Почему я должен бросить своё спокойствие из-за тебя? Я не знаю, как назвать эту эмоцию. Это одержимость? Что бы это не было, это пугает меня. Меня пугает, что я не против потерять себя из-за этой одержимости. И это пугает меня, потому что это означает, что даже моё тело не может быть полностью моим, и что ты всегда будешь его частью. Ещё один глубоких вздох. — И еще хуже то, что маленькая часть меня чувствует себя окрылено из-за того, что ты оставил свой след во мне и всегда будешь носить частичку меня с собой, так же как и я, буду всегда нести частичку тебя. Как ты это называешь, Хёнджин? Хен джин думает, что сейчас заплачет. Вопрос, из-за которого он провёл так много бессонных ночей, задавая его себе, теперь повторяет глубокий, бархатный голос, который он так любит. — Возможно, это любовь, Феликс. Слова выходят из его рта, но он не слышит, что говорит, не слышит ничего из-за крови, стучащей в его ушах, кажется, будто вся вселенная замолчала. Он не рискует сделать даже единого вдоха из-за страха нарушить тишину, не рискует шевельнуть и мускулом, пока Феликс не запрокидывает голову, чтобы посмотреть в его глаза, заглядывая в душу. — Хёнджин… я могу поцеловать тебя? *** Хёнджин лежит на мягком одеяле на кровати Феликса, на которой никогда и не думал оказаться. Младший лежит на нём, наклоняясь, чтобы нежно поцеловать его лицо, чёрные волосы падают и ограничивают его поле зрения, так что единственное, что он может видеть сквозь занавесь из чёрных как смоль волос, — это Феликс, Феликс, Феликс. У него не было бы другого выбора. Он поднимает руку, чтобы потянуть голову партнера вниз и наконец прижаться долгим поцелуем к его рту. Хёнджин облизывает свои губы, когда они разрывают поцелуй, и чувствует вкус счастья на них — гигиеническую помаду и соль его кожи. Пока руки ласкают обе стороны лица красноволосого, Феликс наклоняется, чтобы углубить их поцелуй, чередуя мягкие, лёгкие касания губ и более сильные, которые заставляют глаза закатываться от чувствительности. Перехватывая инициативу, Хёнджин приоткрывает свои губы и проводит языком по нижней губе младшего, прежде чем толкнуться в линию губ, проникая внутрь. Пока их языки двигаются вместе, рука Хёнджина обвивает тонкую шею младшего, поглаживая своим мозолистым большим пальцем её изгиб и вызывая у него удовлетворённую дрожь. В штанах быстро становится тесно из-за тихого скулежа, которое выпускает Феликс в его рот. Но когда его другая рука скользит к талии черноволосого, чтобы затем переместиться на поясницу с намерением двинуться ещё ниже, младший быстро, как молния, взмахивает рукой и хватает его блуждающие пальцы. Чёрт, он был пойман с поличным. — Нет, Хёнджин, — говорит он твёрдо. — Твоя рана всё ещё свежа. Мы не будем ничего делать сегодня. — Но, ангел, ты меня сейчас завёл. Я не смогу заснуть так, — дуется он в надежде, что Феликс его пожалеет и смягчится. — Твоё высокое либидо не моя проблема, — отвечает черноволосый. — Плюс, у тебя сейчас ограниченный диапазон движений, что-то слишком резкое только усугубит твою рану. — Тогда что, если я не буду двигаться? — предлагает Хёнджин, поражённый внезапной идеей. — Ты можешь оседлать меня, я обещаю, что не пошевелю и мышцей… Просто я не знаю, что буду делать, если не окажусь в тебе сегодня. Феликс кусает губу, задумываясь над словами. Хёнджин может видеть, как густой румянец уже покрывают щёки другого, и он знает, что младшему нужно лишь немного поощрения, чтобы он согласился. Так что он даёт это ему. Поднимая свою голову, он оставляет ещё один целомудренный поцелуй в уголке изящных розовых губ. — Пожалуйста? — повторяет он и видит, как младший наконец поддаётся. — Окей, хорошо. Но я сделаю всю работу, понимаешь? Хёнджин слишком счастлив подчиняться. Вскоре они оба избавляются от своей одежды, небрежно бросая её на пол спальни, и Феликс снова забирается на него, заводя руку назад, чтобы дотянуться и потереться смазанным пальцем о свой вход, пока Хёнджин пристально смотрит на него тёмными, голодными глазами. Прикрывая глаза, младший начинает с одного пальца, медленно растягивая себя, пока ему не станет достаточно комфортно, чтобы добавить второй, потом третий. Он шатко вздыхает, когда наконец-то находит тот пучок нервов внутри себя, и настойчиво продолжает толкаться в него, пока не начинает громко стонать, и его бёдра беспомощно дрожат из-за собственных действий. Накрывая ладонью собственный член, который стал болезненно твёрдым к этому моменту, Хёнджин низко стонет из-за вида своего любовника, который растягивает себя пальцами. — Х-хёнджин, — слабо зовёт он, двигаясь, чтобы прижать член красноволосого мужчины к своей дырочке и потереться о него своей задницей, позволяя красной головке попасть внутрь, прежде чем снова выскользнуть назад, снова и снова, пока Хёнджин не начал задыхаться под ним с застеленными похотью глазами. — А! — Блять, ангел— Они оба одновременно стонут, когда член Хёнджина наконец-то полностью проникает в другого, Феликс медленно опускается вниз, пока нижняя часть его бёдер не прижимается к тазу старшего. Губы младшего слегка приоткрываются, когда ему требуется несколько минут, чтобы привыкнуть к ощущению Хёнджина в нём. На легкий вздох дискомфорта красноволосый тянется руками к его талии и бёдрам, утешительно лаская кожу, и шепчет похвалу: — Чёрт, ангел, ты так хорош, ты так хорошо справляешься, детка. Мужчина сверху него хнычет из-за слов и начинает вертеть своими бёдрами на коленях Хёнджина, наклоняясь вперёд под углом, который ему больше всего нравится. Постепенно Феликс толкает себя наверх, начиная скакать на члене другого, каждый толчок в его простату заставляет его сильно сжаться. Каждое движение погружает Хёнджина глубже и глубже в тугое тепло младшего, заставляя его член подпрыгивать и дёргаться внутри него. Он стонет, отказываясь отводить взгляд от мужчины над ним, принимая каждое вздрагивание чужого тела. Они занимаются сексом медленно и глубоко, совсем не похоже на прошлые разы, когда они спали вместе. Однако Хёнджин считает, что это самый насыщенный секс, который у него когда-либо был, прикосновения и ощущения только растягиваются устойчивым темпом. Всё это одурманивает. Из-за света с потолка спальни позади него Феликс будто светится, словно ангел или бог, и старший просто не может не смотреть, да и не то чтобы он вообще когда-либо захотел бы. — Чёрт, Хёнджин, я… — всхлипывает младший, поднимая дрожащую руку вверх, чтобы надавить на нижнюю часть своего живота, где Хёнджин может видеть перемещение собственного члена. Блять, это чертовски сексуально. — Ты такой большой— ах, ах, ах— ммм— Феликс выгибается в спине и трясётся над ним, и Хёнджин знает, что тот пытается найти что-то, за что можно ухватиться, при этом не раня мужчину под ним. Так что он тянется к чужой руке, которая в настоящий момент прижата к его груди, и переплетает их пальцы, чувствуя, как чёрноволосый туго сжимается, благодаря за небольшой контакт, помогающий сдержать себя. — Ангел— ах, ты такой тугой, боже… — Хёнджин, Хёнджин, Хёнджин… — плачет тот, слёзы капают из его глаз, когда он повторяет имя старшего, будто молитву, — Хёнджин, Хёнджин, так хорошо, я… — Детка — ха — ты близко? — спрашивает Хёнджин, часто дыша, и несколько раз проводит по чужому члену, помогая ему. — Да… Блять… Хёнджин, именно так… Кажется, это толкает Феликса через край — не говоря ни слова, он кончает с безмолвным криком, опустошая себя на напряжённый живот красноволосого, позволяя себе упасть на грудь старшего, задыхаясь от перенапряжения. В это же время Хёнджин чувствует, как его собственный оргазм подкрадывается к нему, нарастая от того, что младший всё ещё туго сжимается вокруг него. Его дыхание становится тяжелее и тяжелее с каждой секундой, пока, с хрипом, всё его тело не замирает, когда он заполняет Феликса своей спермой, позволяя теплу затопить внутренности другого, пока она не начинает просачиваться из того места, где они всё ещё скреплены. Вымотанный и насытившийся, Феликс сползает с тела старшего на грязные простыни. — Хёнджин, теперь мы можем поспать? Не думаю, что могу держать свои глаза открытыми. Хёнджин мычит в знак согласия и поворачивает своё тело, перенося вес на непострадавшую сторону, прежде чем обнять младшего. Всё тихо и спокойно, и он даже думает, что Феликс уже уснул, пока сонливый голос того не раздаётся оттуда, где его голова очаровательно прижата к подушкам. — …Хёнджин? — Да, ангел? — Я люблю тебя. — Я тебя тоже, ангел. Всегда. Его руки сжимают талию Феликса, прижимая его сильнее к спине младшего, надеясь, что ему никогда не придётся уходить. И когда он уверен, что другой уже заснул, он позволяет себе пустить слезу счастья, катящуюся от уголка его глаза на подушку, проникая в хлопковую ткань. *** Глаза Хёнджина открываются ровно в шесть утра. Феликс всё ещё крепко спит рядом с ним, тонкая струйка слюны течёт из его открытого рта. Он такой милый, что Хёнджин чувствует, как его сердце резко сжимается из-за этого вида, и он не может не прильнуть и не оставить нежный поцелуй на щеке другого. Боже, он всё ещё не понимает, как он может быть с кем-то таким восхитительным. Неохотно отстраняясь от тепла кровати и Феликса, он идёт на кухню с намерением сделать завтрак для них обоих. Это происходит в размытии. В одну секунду он прочно стоит на земле, а в другую его пятки поскальзываются о мерзкую маленькую лужу воды, взявшуюся неизвестно откуда. В его центре тяжести происходит сдвиг, и на долю секунды он оказывается невесомым в воздухе, падая назад к холодному керамическому кухонному полу и своей неизбежной смерти. Ну ладно, даже убийцы не освобождены от законов физики. Его глаза вжимаются, когда он готовит своё тело к падению. Только для того, чтобы спина ударила чью-то грудь, когда маленькие руки обёртывают его плечи, спасая его от кончины. Он наклоняет голову назад и о… О боже. Феликс очень, очень красив утром — тем более, когда он не спит. Он не совсем бодрый ещё — глаза устало моргают, волосы всё ещё немного взъерошены. Поцелуй Хёнджина, должно быть, разбудил его. Старший достаточно близко, чтобы увидеть галактику рыжих звёзд, разбросанных по всему носу чёрноволосого, и розовый оттенок щеки, что была прижата к подушке на протяжении всей ночи. Лучи солнечного света просачиваются сквозь окно гостиной за младшим, окутывая его фигуру в мягкое, неземное сияние. Кончики его волос ловят золотые лучи, словно рассвет увенчал его нимбом. Его ресницы отбрасывают длинные тени на его щёки. — Я-я думаю, ты запал на меня. Хёнджин так сосредоточен на выжигании каждого дюйма внешности младшего в своем мозге, что значение этих неуверенных, неуклюжих слов доходит только несколько секунд спустя. Но когда он понимает… Какого чёрта? Это был… подкат? Он не оригинальный и даже банальный, и если бы это был кто-нибудь другой, Хёнджин бы посмеялся в его лицо. Но это Феликс, это Ёнбок, и он чувствует, как его сердце делает маленький переворот в груди, а его дыхание перехватывает. — Ангел… ты пытаешься флиртовать со мной? — Я… Не переоценивай себя! — уши младшего запылали красным, рот инстинктивно превращается в то знакомое, очень милое возмущенное выражение. — Только… только потому что я спал с тобой и п-признался тебе, не значит, что ты мне нравишься! Шокированный, он отталкивает Хёнджина с намного большей силой, чем нужно было, заставляя того пройти через второй почти смертельный опыт за утро. Феликс резко поворачивается к столешнице, возясь пальцами с кнопками кофемашины, пытаясь запустить её, хотя она явно не подключена. Хёнджин всё ещё немного ошарашен. — Т-ты! Не стой как идиот, пожарь яйца на завтрак! И Хёнджин знал это давно, но теперь он только больше уверен в этом. Он несомненно, безвозвратно влюблён.

***

[3 годами ранее] Хёнджин неподвижно лежит на земле. Краснота течёт на влажный бетон переулка из раны на его руке. Нет, он не умер, он просто оглушен. Медленно он проводит пальцем по месиву на земле, когда он поднимает его к лицу, палец оказывается окрашенным в алый, и он смотрит на это недоверчиво, словно не верит, что этот яркий цвет может исходить из него. Прошло уже достаточно много времени с тех пор, как он видел так много собственной крови. Пока он лежит здесь, голова кружится, а тело слишком слабо для того, чтобы поднять себя с земли, его мысли неизбежно перемещаются к определённому чёрноволосому человеку, тому, кто оставил его таким. Его разум в бреду повторяет имя другого, пока слова не перестают иметь смысл, просто два слога, которые прыгают вокруг его рта и идеально падают на его язык, словно он может провести всю оставшуюся жизнь, называя это имя. Фе — его верхние зубы коротко дотрагиваются до нижней губы, прежде чем разъединится, уголки его губ отодвигаются. Ликс — его язык быстро отступает от того места, где был зажат между обоими рядами зубов, и он с шипением выдыхает. Феликс. Феликс. Феликс. Феликс, Феликс, Феликс, Феликс. ФеликсФеликсФеликсФеликсФеликсФеликсФеликсФеликсФеликсФеликсФеликсФеликсФеликсФеликсФеликсФеликсФеликсФеликс. Парень, должно быть, ангел. Тот, кто был в синяках и окровавленный, с убийственным взглядом, кто никак не мог принадлежать лицу любого небесного создания. И никогда не было ничего красивее.