Просто приходи

      Грубо.       Руки стискивают так грубо и болезненно, сжимают пальцами подрагивающие бока, впиваются ногтями, оставляя на них сначала белёсые, а после стремительно наливающиеся краснотой, следы — полумесяцы и отпечатки. Арсений чувствует себя холстом небрежного художника, мазок за мазком, движением за движением, Антон старается для себя, теснит к кровати, толкает на холодные простыни.       В любом случае, абстракция всё равно выйдет хорошей. Ему понравится. Мнение холста в этом вопросе неважно абсолютно.       Больно не столько физически — душевно. Арсений на кровати изгибается шарнирной куклой, завлекательно и самоотверженно — на всё согласен, ко всему готов, лишь бы вместе, лишь бы единение в этом моменте, лишь бы иллюзорное навсегда, — а тело горит, жжётся от неаккуратных прикосновений, от ранок укусов, от наливающихся синяков и засосов, пот по спине стекает ручьём, задевает каждую метку, пронзает до подрагивающих мышц и сорванного дыхания, впитывается в отельное бельё.       Антон вминает его в матрас по извечному сценарию, — собственному — придушивает весом тела, лишает подвижности, не церемонится почти, разве что ещё немного испещряет кожу Арсения принадлежностью, прикусывает шею до тихого вскрика, и от этого сердце трепещет, но это такая подлая иллюзия, что в уголках глаз запекаются слёзы — потому что Антону всё равно, он не придаёт всему этому того же значения, что и Арсений, он уйдёт в своей номер после и просто довольно ляжет спать, сотрёт эту ночь из памяти, как что-то незначительное. Они ведь просто друзья.       Друзья с привилегиями.       Участь Арсения потом — рассматривать медленно сходящие следы неделями, исследовать каждое покраснение и синеву, вспоминать, прикрывать глаза, мечтать, всхлипывать от накатывающей беспомощности и раздражения. Раздражения к самому себе.       Участь Арсения сейчас — всматриваться в однотонность потолка с мелкой крошкой светодиодов. Красиво. Но ненадолго, он знает.       Руки Антона прихватывают за подвздошные косточки, — живот податливо втянут от желания и предвкушения, от тревожности и мыслей, и большие пальцы сноровисто и не церемонясь сминают и подцепляют до болезненного покалывания. Арсений в этих руках, в ладонях — таких больших и широких, накрывающих собой и бёдра — плавится не смотря ни на что, шипения подавляя в стоне, глаза жмуря как можно сильнее и дыша-дыша-дыша, стараясь надышаться, губы нетронутые облизывая, проваливаясь в фантазию, где их касаются чужие, мягкие и пухлые, просто идеальные.       Этому не бывать.       — Перевернись, — чужой голос грубый такой, сосредоточенный, Антон брови хмурит от нетерпения, на руках приподнимаясь, носом извечно заложенным шумно сопит, и подталкивает-подталкивает, будто Арсений словами понимать разучился, будто должен исполнять в эту же секунду, быстро и безапелляционно, не давая себе и секунду на отдышаться. — Ну давай быстрее, ну, — в подтверждение мыслям, хлёстно, наотмашь, закрепляя эффект небрежным хлопок по заднице.       Антон никогда не называет его по имени во время секса. Так обезличено и дёшево.       Унизительно.       Но Арсений готов испытывать это унижение перманентно, если это позволит ему и дальше оставаться рядом, хотя бы так, хотя бы в качестве варианта, а не приоритета. Хотя о чём он вообще? Мужчина для Антона уж точно никаким вариантом быть не может, так, развлечение.       Подушка холодная и это благо — щекой в неё вдавиться, прильнуть, одно удовольствие. Но век блаженства недолог. Ткань нагревается от жара лица и дыхания, Арсений выдыхает всё сорваннее, а вдыхает — судорожнее, ничего не может с собой поделать, ждёт, выжидает, изнывает. Как бы не было тяжело на сердце, как бы не было неловко и порой неприятно. Арсений хочет Антона сознанием, а это самое главное, бренное тело потерпит, ему не привыкать.       — Бля, я презики забыл, могу без них? — такая длинная фраза, просто рекорд, у Арсения голова уже не соображает от слова «совсем» от духоты и волнений, от того, как Антон вжимается своей голой грудью ему в лопатки, тоже распалённый и влажный, дарящий хоть какую-то иллюзии не просто потребительской страсти, а взаимного «хочу тебя».       — Подожди, ну как…       — Ну не знаю, в штанах остались, валяются где-то, — Антон перебивает с каким-то нетерпеливым пренебрежением, истекающий член мажет по ложбинке абсолютно грязно, пачкает, заставляет смазку подсыхать на коже лёгким зудом, вызывая желание то ли заупрямиться, то ли уступить.       Когда Арсений вообще не уступал Антону? Сто тысяч раз.       — Ну давай, а? Думай быстрее.       Сердце рискует пробить собой грудную клетку, взлететь к глотке, выпрыгнуть из приоткрытого рта — Арсений в раздумьях с ума сходит, напряжённо и потерянно. Не потому что не знает свой ответ, как раз наоборот — слишком хорошо его знает и в тысячный раз умирает внутри.       Потому что: «Я люблю тебя, Шаст», — против: «Э-э-э, блин, слушай, Арс, ну я вообще не по мужикам, ты пойми».       Потому что: «Ты такой красивый сегодня», — против: «Ну ты даёшь конечно, спасибо, ты тоже сегодня ничё такой, классная причёска».       Потому что: «Как у тебя дела? Как Ира?», — против: «Хуёво всё, блять, нахуй спрашивать? По мне типа не видно? Хотя… слушай, а ты меня всё ещё любишь?».       Потому что Арсений и так слишком многое отдал, ничего не получая взамен. Наступил гордости на горло, переступил множество принципов, на многое закрыл глаза, стал тем самым: «Со мной ты можешь расслабиться, Шаст, приходи в любой момент, я всегда рядом», тем самым: «Бля, не, Арс, целоваться мы не будем, окей? Ну это как-то странно», и ещё много каким.       А теперь это: пошлое и слишком интимное предложение, не то, чем можно заниматься с кем попало, но то, на что нужно соглашаться даже с постоянным партнёром, пока вы не уверены в друг друге на все сто, ведь это гигиена, это безопасность, это…       — Бля, ну нет, так нет, я хер знает, где презики, на сегодня всё тогда? — матрас скрипит под чужим весом, ниточка предэякулята щекотно тянется от копчика вслед за отстраняющимся Антоном.       Арсений уступает сто тысяч первый раз:       — Нет! Ладно. Хорошо, давай…       — Совсем другое дело, я ж чистый, — бархатные нотки низкого и довольного голоса Антона порождают толпы мурашек, Арсений обжигающее касание к ягодицам ощущает снова, дёргаясь с тихим всхлипом, как ладони сжимают их слишком сильно, сминают так, будто они из резины, а не из плоти, тянут в разные стороны под тихий и свистящий выдох.       Уши опаляет стыд, съезжает к скулам и шее, заставляет бледную кожу вспыхнуть румяными пятнышками — стыдно. Невыносимо стыдно, когда Антон вот так на него смотрит, пристально рассматривает в самом откровенном месте, вынуждая пульсировать разработанным заведомо анусом, сжиматься неконтролируемо от прохладного потока воздуха — зачем он туда дует? — и пытаться поджать округлые половинки, просто рефлекторно, спасительно, покрываясь новой порцией испарины, менее приятной и липкой, смущённой.       — Ну пиздец… — неважно, что Антону там «пиздец», в любом случае тот говорит не с ним, не с Арсением, всегда сам с собой, комментирует и усмехается развязно, а ещё…       Да. С губ срывается стон — всегда ожидаемо и при этом бьёт, как по оголённым нервам. Антон сплёвывает. Густо и вязко, абсолютно противно и много, пальцами ловит небрежно собственный плевок, размазывает слюну по чувствительному сфинктеру, втискивая её внутрь, вталкивая, заставляя колечко мышц послушно поддаться, не упустить ни капли.       Арсений готов и смазан, всегда, но Антон обожает пачкать его, обожает измазывать в собственной слюне и сперме, и этот раз не исключение на пару с хрипящим и едва различимым: «Да-а-а, вот так хорошо».       Дышать становится труднее, Антон вдавливает его за холку в подушки так резко и авторитарно, что Арсений не успевает даже нормально вздохнуть, только захлёбывается приглушённо поскуливанием, чувствуя, как в анус вжимается головка. Долго привыкать не приходится — толчок, ещё один, ещё более резкий толчок, заставляющий дёрнуться с рваным всхлипом, но отчаянно остаться на месте, удержанный и усмирённый от нехватки воздуха. Комнату пронзает влажный шлепок, соприкосновение кожа к коже, Антон любит вбиваться плотно, глубоко настолько, насколько это возможно, вдалбливаясь систематически, практически не отстраняясь, царапая и покалывая нежную кожу ягодиц паховыми волосами, раз за разом вжимаясь своими яйцами в мошонку.       Подушка мокрая от слюны, нет сил даже бороться за кислород, не то, чтобы сглатывать — Арсений стонет, пронзительно и долго, резко и мимолётно, реагируя на каждый толчок, на каждое вдалбливание, хрипя от того, как сильно и мощно Антон натягивает его на свой член, второй рукой пояснице обжигая и царапая ту, царапай переставая, пытаясь получше ухватиться, но скользя потной ладонью.       — Блять, Господи, я внутри… внутрь, ок? — Арсений не отвечает, содрогаться продолжая и скулить, не до конца понимания суть вопроса, разобрать его стараясь сквозь собственное шумное биение сердца. Не отвечает, пока не начинает больно натирать колени о простыни от увеличившегося трения, голоса срывая от предоргазменного темпа — Антон ускоряется, убирает руку с шеи, сжимает бёдра с такой силой, что вскрик опаляет голосовые связки, наверняка оставляя на коже очередные претензии на синяки.       А затем изливается. Сгибаясь в три погибели, утыкаюсь мокрым лбом куда-то Арсению в лопатки, кусаясь снова и дотрахивая, до последней капли сперму выжимая, заполняя Арсения до отказа, чтобы после выйти, встряхнуть небрежно последние капли на крестец, и развалиться на кровати рядом, молча и выжидательно.       Как всегда.       Арсений додрачивает себе самостоятельно, не меняя позу, ладонью под тело горячее ныряя и хватаясь за мокрый член, чтобы пройтись несколько раз, быстро и заведённо, ловя экстаз от ощущения потёкшей лавы от мошонки к яйцам, выстанывая вымученно и, брызнув спермой на мокрые простыни, валясь на кровати прямо так, рискуя залежать несчастную руку.       — Было прям пиздато, — слышится справа расслабленный и блаженный голос Антона. Такой знакомый и чуждый Арсению каждый раз, будто не для него, будто всё это не для него, только для самого Антона. Будто он вещь какая-то, даже не просто тот самый «друг с привилегиями», а что-то безликое и не одухотворённое.       Легко заменяемое.       Перевернуться хотя бы на бок — практически неосуществимая сейчас роскошь. Тело дрожит и ноет, наливается будто свинцом: Арсений устал, больше морально, но именно из-за этого и физически чувствует себя, как выжатый лимон.       Антон впервые уходит не сразу, лежит спокойно, заботливо уложив обмякший член на бедро — даже о нём после секса заботятся, а Арсений так, с боку припёку. Антон впервые уходит не сразу, а Арсения — смотрит ему в глаза после секса. Впервые, но внимательно, не зная, что хочет сказать и о чём поговорить, но ощущая в этом потребность.       — Антон…       — М-м? — снисходительно так, зрительный контакт поддерживая.       — Наверное, всё, Антон. С нас… с меня. С меня хватит.       Зелень в тёплом комнатном свете щедро оттенками переливается, чудная такая и красивая, Арсений так любит его глаза. Всматривается в них так, будто в первый и в последний раз, будто не будет завтра съемок, а послезавтра фестов и прочей ерунды, будто «всё» означает абсолютный конец и логическое завершение.       Но это ведь не так. Они знают оба.       Это не конец и не завершение. Что-то может сегодня действительно впервые — слова нет. Арсений уже пытался это закончить, пытался столько раз, что уже не сосчитать — как же глупо.       — Посмотрим, Арс, ладно? Я пойду.       Как же глупо…       Глупо настолько, что получая на следующий день сообщение в Телеграм: «Привет, Арс, может пивка сегодня вечером попьём?» — Арсений отвечает: «Просто приходи».       Наверное с него действительно хватит уже давно.       Но пока не хватит Антону — никакого абсолютного конца и логического завершения.