Голос теней.

      Серёжа панически зажмурился, в который раз окинув комнату взглядом. Ночь застилала пространство непрозрачной пеленой, где только угадывались силуэты соседей по комнате. Это были мальчишки, чуть старше или ровесники Серёжи, которые спали, пока стрелка огромных часов над дверью переползла к полуночи, не проснулись и теперь, когда темнота приближалась к своей кульминации, — три часа то ли всё ещё ночи, быть может уже и утра.       Голос. Он до сих пор не спал. Серёжа просыпался от его тихих приказов, а после без сил падал на подушку, выхватывая минут десять сна. И так каждую ночь — страшно. Серёжа пытался не замечать голос днём, отвлекаясь на пустые разговоры с людьми, к которым нечто из головы внушало ненависть, помощь всем подряд, начиная от сортировки лекарств в медпункте и навязчивых мыслей незаметно проглотить ту красивую таблетку, заканчивая уборкой столовой, где хотелось кричать от давящих белых стен, которые словно в центр зала хотели сползтись. И мальчишка улыбался, пока голос предлагал захлебнуться в местном море, или прыгнуть с крыши корпуса, или упасть плашмя на песок, зарыдать и сжать горло руками.       Тёмными пятнами, которые растеклись под нижними веками, уже обеспокоились и воспитатели, а потому нужно поспать, нельзя бояться темноты и липких мыслей. Закрыть глаза — и упасть в пустоту, где нет страха задохнуться во сне, не проснуться утром. Там самые тёмные сумерки, там тишина и желанное «ничего».       Серёжа замер, вслушиваясь в то нечто, живущее внутри, которое последние несколько месяцев всячески отравляло его существование. Это был голос, но мальчишка знал его внешне, хотя тот никогда и не показывался. Серёже приказывало рисовать что-то из головы, но всякий раз выходила птица — чёрная, с огромными, занимающими весь лист бумаги крыльями, страшная и… Несуществующая за пределами тетради в клетку, невидимая для всех, но отчего-то выбравшая в качестве марионетки именно мальчишку с рыжими волосами и россыпью веснушек вокруг носа. Серёжа видел свой голос, который совершенно ему не подходил, — месть всем без исключения, никакого доверия к людям; хаос, так веселее; пожар, чтобы стало ярче и светлее вокруг; незнакомцы и друзья обязательно захлебнутся в воде или, быть может, в слезах; изменить мир, но обязательно силой, если понадобится, то войной; все сгорят в правосудии — это не могли быть мысли мальчишки, словно кто-то нарочно засунул что-то чужое в его сознание.       В комнате было тихо. Даже слишком. Оглушительно тихо. Серёжа оглянулся в последний раз и осторожно лёг на подушку. Голос потерял бдительность? Или затаился перед тем, как сделать что-то ужасное? Может ему уже не нужно приказывать — он сразу сможет управлять Серёжиным телом, пока в руках загорится спичка, пока огонь почувствует свободу, пока люди будут пропадать, чтобы не вернуться назад в свою комнату, пока вокруг воцарится хаос и слёзная мольба.       Мальчишка вновь сел на кровати. Всё-таки нельзя засыпать и бескорыстно вручать власть голосу. Он и без того способен воздух из лёгких разом выбить, свет в глазах погасить, помочь вспомнить что-то болезненное и заставить панически натирать кожу на шее по кругу до синеватых полос. Большего позволить нельзя. Уснуть нельзя.       Серёжа взял с прикроватной тумбочки тетрадь в клетку и принялся перелистывать потёртые страницы. Птицы, повсюду чёрные крылья. А ведь мальчишка уже и не помнит, умел ли он прежде рисовать что-то другое? Не цветы, нет, это девчонки рисуют постоянно. А что-то другое, скажем, местный пляж или лес с вековыми деревьями, не пускавшими солнце на тропинку. Или портреты, когда на бумаге появляется кто-то, готовый подмигнуть и весело улыбнуться, только линии твёрдо проводи.       Мальчишка открыл верхний ящик тумбы рядом с кроватью, мысленно поблагодарив кого-то за отсутствие скрипа, и достал простой карандаш. В голове тут же зашептались мысли о таком большом количестве идей и планов, но голоса среди них слышно не было. Серёжа провел первую линию. Карандаш дрожал, впрочем, как и всегда, ведь уверенности нужно было время, чтобы появиться и зажечь азарт где-то в сердце.       «Рисовать нужно только самое ценное, самое дорогое. На обыденное и в реальности полно времени», — это странное, придуманное им же самим правило всегда нарушал голос, но только не теперь. Сейчас Серёжа начинал портрет лучшего друга — Олега. И помешать ему не сможет ничто и никто: за окном ночь, в комнате темнота и тишина, нарушаемая шелестом карандаша. Вот он нарисует друга — и отдаст рисунок с маленькой подписью в уголке. Олегу понравится. Он обязательно улыбнётся.       Серёже нравилось наблюдать за людьми. Когда голоса не было в мыслях, он разглядывал окружающих, сам того не замечая придумывал им свои истории и восхищался. Каждым быстрым жестом, небрежным взмахом, улыбкой, взглядом на человека напротив. Его часто прогоняли, заметив пустоту в глазах и считая все выдумки, о которых мальчишка изредка рассказывал, до жути странными, быть может и заразными, ведь зачем представлять для кого-то новую жизнь. Олег разрешал его рассматривать. Не сопротивлялся просьбам посидеть несколько минут до окончания истории, которую он может и не услышит никогда, неосознанно облизывал губы на морском ветру, не зная, что этот жест особенно завораживает, не шевелился, если вдруг чувствовал на коже несмелые прикосновения, и тоже о чём-то думал, долго разглядывая облака над горизонтом.       Олег умел слушать тишину, а Серёжа в ней часто терялся, слыша подступающий голос. И Волков знал про нечто, живущее у друга в голове, которое ему совершенно не нравилось, но как вывести это не знал. Как-то сам научился сводить с одежды самые въевшиеся пятна, начиная от крови и заканчивая липкой ерундой, любезно поданной на завтрак в столовой, но как вывести голос не понимал. Обещал предпринять что-то и думал, что спасти друга невозможно.       Шелест карандаша становился увереннее, начиная разрисовывать волосы в чёрный. Серёжа улыбался от представления скорого вручения портрета. Олег получался удивительно живым, словно прямо сейчас выберется из плена тетради и рядом сядет, чтобы послушать новую историю.       Мысли мальчишки вновь унеслись в спокойное русло, где приближение рассвета внушало счастье равное тому, с каким он задувал свечи на праздничном торте. Желание, загаданное в последний день рождения, было чересчур масштабным, что Серёжа понял уже потом, сидя на берегу в день-после-праздника один, слыша крики чаек и бьющееся пеной море. Он мог попросить что-то простое, скажем, новых друзей или зимний свитер без дыр, но шепнул в мыслях о другом, о невозможном и неподвластном волшебству. Серёжа попросил счастье, а ещё как бы невзначай придумал альтернативу «чтобы Олег разрешил себя поцеловать». На второе он не рассчитывал в тот момент, но, осознав загаданное, понял, что потратил впустую свой шанс на чудо, что ни то, ни другое не сбудется просто потому что. Уже доедая кусок праздничного торта, Серёжа вспомнил, что мог потребовать от голоса в голове исчезнуть и никогда не появляться на тетрадных листах, мог одолжить у Вселенной хоть на денёк самый тёплый дождь, чтобы попрыгать по лужам и промокнуть насквозь без страха заболеть, мог даже пожелать ведро конфет, огромный разноцветный мяч, да хоть любую суперсилу или личные качели. Было бы не так обидно, если бы не сбылось, но так прекрасно, если бы что-то осуществилось. Серёжа попросил невозможное, а теперь думал, что судьба поймёт, какой же он идиот, и откажется сбрасывать с неба звёзды, едва он туда взгляд поднимет, нарочно перестанет надолго задерживать одинаковые цифры на часах в столовой, сорвёт незаметно весь клевер с четырьмя листами в округе и все оставшиеся праздники лишит возможности творить чудеса.       И подумать было страшно, что какое-то из желаний сбудется. Всё-таки та мгновенная искренность, накрывшая так невовремя, испарилась, едва все свечи погасли. И на смену ей пришёл здравый смысл, а ещё волнение, что мысли мог кто-то подслушать, и голос, окрестивший мальчика не самыми добрыми словами. Серёжа понял, что натворил глупостей, и стал бояться собственных желаний, потому что другого выхода, при котором он бы не чувствовал себя последним дураком до конца жизни, попросту не существовало. Ошибку секундной искренности было возможно исправить только страхом — самым привычным и самым верным чувством.       Серёжа не замечал спешащего по бумаге карандаша: перед глазами стояла мутная пелена из воспоминаний. Помнить те моменты он любил, находя в них ещё не закончившиеся запасы счастья. По ночам получалось представлять тот день в тени первёрнутой на берегу лодки особенно ярко, слишком по-настоящему, словно заново пережить.       Мальчик помнил тёплый песок, прилипающий к ещё мокрым ногам, который помог поверить, что всё случилось взаправду, не в прекрасном сне. Серёжа сидел, привалившись спиной к деревянному борту старой лодки, стоявшей здесь уже четверть века по рассказам воспитательницы. Тень, которой хватало, чтобы спрятаться от солнца, казалась настоящей находкой, ведь в комнату идти не хотелось, а сидеть на пляже с непокрытой головой было опасно. Рядом зашуршали по песку шаги.       — Привет, — заговорчески тихо шепнул Серёжа, определив человека по звуку.       — Я тебя в комнате искал. А ты здесь спрятался, — с улыбкой сообщил Волков, будто рассказывал самую весёлую вещь в жизни.       — Я не спрятался. Просто… Сижу, — Серёжа пожал плечами и замолчал, запутавшись в мыслях.       И разговор закончился, перестал быть необходимым: они обсудили уже всё, пришедшее в голову ночью, а новых идей пока что не возникало.       — Можно? — Олег осторожно взял запястье друга, вкладывая чужую ладонь в свою и переплетая пальцы.       Касания были нужны, словно самый сильный наркотик, без которого начиналась ломка, а держаться за руки при людях они не решались: не принято было, да и страшно. Чужой пульс, казалось, залечивал что-то в душе, хотя и забирал взамен воздух, не позволяя дышать глубоко и часто. А ещё мысли плохие прятались от касаний. Теперь думалось только о чём-то прекрасном, чем можно было поделиться. Серёжа паниковал, впрочем, как и всю прошлую неделю из-за желания, загаданного на праздник, которое казалось невозможным благодаря здравому смыслу, но где-то теплилась надежда. Было страшно жить в этой недосказанности, но попытаться объясниться представлялось худшим решением проблемы. Голос старался усилить тревогу. И у него это слишком хорошо получалось.       — Серёж? Я искал тебя не просто так.       Сердце забилось чаще, а потом вовсе перестало ощущаться, словно замерло за несколько секунд до избавления от неловкости и жизни заодно.       — Я хотел тебе рассказать, — Олег волновался не меньше, как будто это чувство вместе со стуком пульса переползло сквозь кожу, и неловко рассматривал чёрные кеды на своих ногах, не зная, куда бы ещё спрятать взгляд. — Мне сегодня странный сон снился. Будто мы поцеловались.       Серёжа поднял брови в изумлении, а голубые глаза, казалось, стали едва умещаться на худом лице.       — Что мы сделали? — хрипло переспросил он, внезапно уверовав во все высшие силы.       — Мы поцеловались. Взаправду. И… Понимаешь, во сне мне понравилось, вроде. Я бы хотел спросить…       Серёжа, сам не до конца осознавая свои действия, словно наркотик касаний подействовал слишком сильно вкупе с шоком от нереальности происходящего, протянул свободную руку, сжал пальцами чужой подбородок и столкнулся с таким же напуганным взглядом напротив. Отступать было некуда, по крайней мере, в тот момент всё сознание заполнила одно гигантское «этого не может быть по-настоящему», которое нужно было растворить поступком. Серёжа зажмурился и подался вперёд, наткнувшись на губы, действительно сухие и потрескавшиеся, как в его фантазии. Решительность испарилась быстро и неожиданно. Мальчик отвернулся, но руку чужую не выпустил, и спросил, обращаясь в противоположную от друга сторону:       — Сейчас тебе понравилось?       От этого вопроса горячо раскраснелись кончики ушей и щёки, словно Серёжа только что не поцеловал лучшего друга, а эти слова слишком личные, чтобы произносить вслух.       — Думаю да. Значит и во сне мне понравилось.       — Эксперимент удался? — хмыкнул Серёжа.       И они снова замолчали, находя все слова слишком странными или лишними. Было неловко слушать тишину, но сознанием обоих овладевало счастье.       Мальчик помотал головой, найдя себя в той же комнате, окутанной темнотой. Это воспоминание хотелось зажигать всё чаще, несмотря на страх, что оно испортится, перестанет дарить улыбку просто так. Желания на последний день рождения сбылись. И сразу оба.       Серёжа зажмурился и выдохнул, возвращаясь в реальность. Он открыл глаза, не помня, на каком этапе остановился в рисовании портрета друга, и замер, тупо уставившись в тетрадный лист. Снова птица. По-прежнему чёрная.       Серёжа попытался закричать, но вовремя вспомнил о существовании ночи вокруг и кое-как задушил крик в горле. Мальчик отбросил тетрадь и огляделся. Голос зашипел где-то далеко, но звук раскручивался, словно воронка, приближаясь и становясь всё явственнее. Голос требовал, приказывал проснуться.       Мальчик панически сжал обеими руками голову, пытаясь заглушить нечто в сознании любыми мыслями. И очнулся. Снова.       Серёжа шумно вдохнул, не понимая, что с ним только что произошло. Голоса больше не было. Мальчик протёр ладошкой глаза, зевнул, словно действительно только что проснулся, и, отведя руку от лица, по-прежнему в мутной пелене увидел красное пятно на запястье. И на полу прямо перед ним был алый силуэт.       «Быть может, я всё-таки умер?» — вспышкой мелькнула мысль, а затем мальчик поднял взгляд, лишь теперь осознав, что сидит на полу.       Крик не задохнулся где-то в лёгких. Он оглушил на несколько минут.       В комнате лежали люди в лужах собственной крови. Кроме Серёжи здесь никто не дышал.       Мальчик слышал частый стук сердца из-за паники. Он не помнил, что произошло в комнате, не знал, почему у него на руках кровь. Боялся узнать, виновен ли он?       «Олег! В этой комнате не может быть Олега. Нет, конечно нет. Он живёт не здесь», — Серёжа пытался убедить себя в этом, пока взгляд не наткнулся на тело воспитательницы возле двери.       Среди обезумевших от страха лиц детей, чуть старше или ровесников, Серёжа увидел в ближнем углу тёмное пятно, мешавшее разглядеть человека, чье тело было посажено на стыке стен. Рядом с этим кем-то лежала раскрытая тетрадь в клетку. Перепачканная кровью. Были видны только ноги незнакомого из-за темноты человека. Ноги в вечных чёрных кедах.