Маленькие истории большого мира

Слезы душат. Не могу даже слова прочесть. Всё плывёт. В горле застыл крик. Настолько больно, что хочется уничтожать всё вокруг, но нет элементарно сил поднять себя с пола, куда сполз после твоего признания. Боже, это так… больно. За что мне это? Почему? Почему всё сложилось вот так? Я так долго скучал по тебе, по-тихоньку сходя с ума. Бредил, что ты вновь рядом. Мне казалось, что ты уедешь, и я отпущу тебя. И я смогу. Смогу наконец-то перестать просыпаться с мыслями о тебе и засыпать без твоего образа. Думал, хуже уже не будет. Ведь за эти чертовы семь лет я так и не смог забыть твои ярко-голубые глаза. Каждый день думал о тебе: как ты там в Питере? Устроился ли? Учишься ли? Всё ли хорошо? Не прошло и недели, как я сорвался. Стал писать тебе каждый день… Но ты так не ответил ни разу. Я проклинаю тот день, когда подумал, что лучше отпустить тебя одного, чем признаться, что умираю без тебя. Что физически не могу, мне нужно касаться тебя, мне важно чувствовать тебя. Но ты… Ты… Блядь. Как же я мог? Почему мне не хватило сил увидеть, что ты хоть что-то чувствуешь тоже? Через полгода я сорвался. Я рванул в Питер. Но… Я так и не нашёл тебя. Телефон не отвечал, видимо, ты внёс меня в игнор. Я грыз локти, сидя на вокзале и до последнего не верил, что не нашёл. Я думал, что ты придёшь, не знаю… что мы столкнемся. Обязательно! Ведь не может такого случиться, что я обратно уеду без тебя, даже не увидев блеск твоих незабываемых глаз. Я рыдал и давился слезами. Тихо подвывая и ненавидя всех, начиная с себя. Я так свято верил, что в жизни никогда не случится, что я потеряю тебя до конца… Полностью. Что твой лик потускнеет в моих глазах, а ехидные ухмылки… Что я их никогда больше не увижу! Твою мать! Арс! Почему… Ты мне не признался? Почему я не признался тебе? Я ничтожество, я знаю, что теперь, когда знаю, что это было взаимно, что ты тоже любил меня… Блядь, так тяжело писать, мысли путаются, так больно, что хочется сдохнуть. Арс, прости. Прости меня за слабость. Я ни за что не смогу предстать пред тобой. Я не найду сил дальше жить. Я не смогу. Я не хочу. Не хочу больше даже пытаться. Не хочу больше быть там, где нет тебя. Я никогда в жизни теперь тебе ничего не скажу. Не смог признаться, что люблю до гроба. Смешно, ведь, видимо, только после моей смерти моя теперь уже безответная любовь истает и не посмеет ворваться в твою жизнь. Не посмеет разрушить её. Я рад, правда рад, что ты счастлив. Хоть и… Не со мной. Но раз так, то… Мне нет никакого более смысла пытаться. Я жил надеждой, что когда-нибудь я вновь увижу тебя, и тогда я скажу тебе всё. Всё, что чувствовал к тебе. Но, видимо, мне просто не суждено быть счастливым. Поэтому будь счастливым ты, за нас обоих. И… Это письмо ты никогда не прочтёшь. Не хочу, чтобы ты узнал, насколько я любил тебя. Насколько я не мог без тебя, и дальше просто не захотел. Прости и живи счастливо. Надеюсь, твоя дочь будет самой счастливой на свете, взращена в любви, в той безграничной любви, на которую только ты способен. Какой же я мудак… Я же чувствовал, что ты неравнодушен ко мне, жаль, чертовски жаль, что осознал лишь тогда, когда тебя потерял. Когда моя боль достигла своего апогея, и я задохнулся, умирая без тебя. Пусть так, и ты никогда не узнаешь, как жил я, как думал и какого чёрта не сбежал с тобой в твой любимый Питер. Арсений, как же сильно я люблю тебя. 3/3 Арсений бесцельно крутит сигарету в руках, почти что мечтая глубоко вдохнуть никотин. Так, чтобы дым осел в лёгких, горьким привкусом оставшись на губах. Но держится: убирает обратно в пачку, прячет в карман куртки. Его милая Катя на седьмом месяце беременности, и Арсений не может позволить даже отдалённо дать ей почувствовать табак. Это может навредить их дочке. Смотрит на смятый лист бумаги рядом с собой. Ужасно хочется курить. Он точно счастлив. Катя, его прелестная Катя скоро родит дочь, которую Арс будет любить всем сердцем, ведь он так мечтал об этом. И плевать на актерство, на давние мечты — он счастлив. Вспоминает свою первую ночь в Питере. Закрывает глаза. С первого взгляда полюбил этот город. Вот только... Арсений хотел разделить эту любовь с ним. Открывает глаза, смотря на часы. Пять утра. Катя просыпается рано, нужно приготовить завтрак для любимой жены. Попов берёт кончиками пальцев лист, усмехаясь тому, что, кажется, бумага жжёт кожу. Бред. Открывает дверцу под раковиной, замирая с вытянутой рукой, в которой исписанный знакомым почерком лист. Сглатывает. Пытается затолкнуть мысль о том, что он не должен просто игнорировать всё это, подальше. Глубоко вдыхает. Кажется, получается. Вспоминает, как неделю назад под ночь к ним пришла Ира Кузнецова. Она долго молчала, смотря прямо перед собой, её трясло. Арсений усадил её за стол, Катя налила горячего чаю и оставила их. Катя доверяет мужу, она хорошая жена. И одного слова Иры хватило, чтобы Арсений... Впрочем, неважно. Это всё так неважно. Она тогда пыталась что-то говорить, а потом долго плакала на его груди. Арсению нечего было сказать. Кузнецова осталась на ночь, но ушла рано утром, Катя ещё спала. Тогда Арс первый раз в жизни закурил. Он курил и курил, пока его не вырвало, но было мало. Затягивался, кашлял, задыхался... Вспоминал его запах. Катя ничего не спрашивала, даже не подходила, дала ему время, пусть и не понимала, что происходит. Таким она видела мужа впервые. Арсений ушёл ночью, до самого утра бродя по питерским улицам. Думал, он много думал, вспоминал, но молчал. Больше не было того, с кем он мог поделиться всем. Даже если его и не было рядом все эти семь лет, Арс знал, что он есть. Перечитывал письмо, предназначенное не ему раз за разом. Знал, что никогда не отважится вернуться в Воронеж, никогда не позвонит Позу, не встретится с Серёжей. Арсений листал переписку, представляя его улыбку, каждое сообщение сквозило искренним счастьем. А Арс проебался. На этом всё. Вернувшись домой, Попов крепко обнял жену, улыбнувшись. Больше он ни на миг не позволил себе выдать то, о чём так сильно молчит. Мужчина ставит чайник, доставая любимую кружку Кати. И старается не думать о том, что не смог выкинуть письмо. Всё, что оставил ему Антон — бессонница и долгая мучительная боль, которая преследовала его все семь лет. И Арсений молча пронесёт её до конца жизни.