Dasein

когда делаешь то, чего от тебя не ждут, обычно всегда добиваешься желаемого э. ремарк, «ночь в Лиссабоне»

хисока улыбается, когда ломается лучевая и мужчина воет. хисока улыбается, когда протягивает раскалённую проволоку через нос полумертвому от голода чиновнику. хисока улыбается, когда женщина рыдает у его ног, умоляя не трогать детей. хисока всегда улыбается на работе, но никогда — после. он прижимается со спины, стискивая грудь иллуми до хруста рёбер, и шумно с величайшим облегчением выдыхает. — как на улицах? — его пальцы душат змеиную прядь чёрных волос, а язык режет влажностью прямо под ухом. — спокойно, — иллуми вгрызается взглядом в заколоченное потрескавшимися досками окно, и мечтает сломать эти руки с острыми ногтями, которые каждый день с наслаждением рушат столько жизней, что сам сатана уступит им трон. — это хорошо. значит их можно выжимать полностью, — хисока падает на стул и тянет иллуми на себя, — я соскучился, лулу. липкий взгляд пантерой прыгает по чертам его лица, и иллуми готов выколоть ему глаза. вместо этого он касается пальцами щеки, забирается под подбородок и нащупывает клеймо — три прямых четвёрки поперёк горла. становится спокойно. иллуми с детства чувствует спокойствие только в смертельной опасности, поэтому с хисокой ему спокойно всегда. — они все как полудохлые крысы. ни живые ни мёртвые, хватаются за иллюзию будущего и совсем ничего не понимают. а ты живой, — хисока ухом льнет к груди, ловя его спокойствие, окольцовывая как змея мышонка, — тёплый, настоящий, безнадёжный. мне не хватает тебя рядом. иллуми морщит нос, заправляя жженую карамель волос за ухо. хисоке этот жест нравится. он просит ещё. — я убиваю людей, а не пытаю, хисока. мне это не доставляет никакого удовольствия... — да-да, тебя волнуют только деньги. я помню. стул жалобно скрипит. иллуми появляется в чужих квартирах посреди ночи. бесшумно. точные выстрелы в голову — кровь заливает поддельные паспорта. иллуми интересно, на что они надеются, но мёртвые не слишком разговорчивы. он получает свои деньги и больше об этих людях не думает. ему хочется верить, что он лучше хисоки, гуманнее, но они оба знают, что это не так. хисока кусает за шею, вылизывает каждую рану и со стоном выгибается под холодными руками иллуми. если бы фюрер не боялся их до окоченения, их бы давно убили и сбросили тела в помойную яму. иллуми душит, не позволяет острым ногтям вскрыть свой живот и целует почти как обычный человек. хисока дрожит, отрывается поспешно, со страхом дышит и улыбается. убийцу можно напугать только отсутствием лжи, неподдельной кровоточащей искренностью, смешанной со всеобъемлющим доверием. и у иллуми получается. это всего лишь игра, простейшая ловушка — пятилетний бы догадался, но цепной пёс фашизма, доводящий до иррационального ужаса одним своим присутствием, с алюминиевой лёгкостью попадается. хисока отодвигается слишком резко для того, кто без колебаний может выдавить чужой глаз пальцем, и загнанно смотрит на бледные губы. — зачем? — шёпотом спрашивает он и втягивает воздух носом, до истеричного стука сердца боясь встречаться взглядом с иллуми. — я люблю тебя. он с улыбкой смотрит, как хисока одевается и сбегает, напоследок пуша лисий хвост из лжи и жестокости, закрываясь им как щитом. портсигар мягко щелкает. острые локти упираются в подушки. теперь осталось подождать. ломать хисоку интересно, ещё интереснее его чинить. иллуми нет дела до нацистов, марширующих по улицам, он ведёт свою войну, и она гораздо изящнее и привлекательнее.