Память ушедших вёсен

Он курит дешёвые сигареты, никогда не дотягивая до фильтра. Мусолит в разбитых пальцах, наблюдает за тлеющим неровно краем бумаги и изредка кроткими глотками пьёт горький дым, чтобы заглушить отголоски тупой боли. Сегодняшняя — последняя из пачки, чудом уцелевшая в длину, но погнутая и жалкая. Совсем как сам Юнги, наверное. Помятый, частично остывший, а частично сгоревший. С каждым вдохом в нём беспокойства больше, чем никотина. Окно за его спиной до сих пор тёмное, как и застилающая улицы ночь, крадущаяся всё ближе после заката. Чимин задерживается. Обычно в это время он либо уже дома, либо появляется из-за угла кондитерской и невольно скользит взглядом по витрине, подсвеченной золотисто-рыжим, и у Юнги есть пара мгновений, чтобы разглядеть отпечаток отвращения на красивом лице, прежде чем Чимин его заметит и ускорит тяжёлые от усталости шаги. Но его нет ни сейчас, ни в следующие десять минут. Юнги кусает сочащуюся кровью губу и скашивает глаза на вспыхнувший оранжевым пепельный кончик. Неужели сегодня он впервые за долгое время доберётся до фильтра? И первым, что Чимин скажет Юнги, будет не «выкинь, пожалуйста, соседи будут ругаться»? А вдруг в такой темноте, под плотными кронами деревьев, Чимин не заметит его без опознавательного маячка, обрекая на бессмысленные скитания в холодном одиночестве? Конечно же, куда больше собственной замерзающей жопы, Юнги беспокоит безопасность Чимина, чьи мышцы хоть и превосходят дрыщанские жилы Юнги в объёме, но куда менее пригодны для отстаивания собственных интересов в противостоянии каким-нибудь бухим полудуркам, которые найдут повод и причину доебаться. Юнги вздрагивает, роняя сигарету в траву, когда свет дальних фар мажет по нему через стволы, вынуждая щуриться и материться. Слепой, что ли, обычных фар недостаточно? Но возмущения меркнут, когда из сверкающей чистотой иномарки выскакивает, шурша пакетами, его Чимин. Просто Чимин, свой собственный. Бормочет благодарности и прощания в салон и отскакивает, хлопнув дверью. Юнги накрывает ногой утерянный бычок и замирает, но, вопреки опасениям, от взгляда не утаивается. Чимин останавливается у подъездной двери, прослеживает круглыми глазами его неестественно отставленную в сторону ногу, но не комментирует, лишь кивком указывает следовать за ним. Юнги следует. На самом деле, у Юнги множество вопросов, по типу «кто был тот парень, и был ли он парнем или девушкой?», но ни сил, ни желания играть в собственничество или ревность у него нет. Может быть, потому что он точно знает, что путь в маленькую, исполненную уютом однушку протоптан лишь ему, а не владельцу чёрного лексуса? Это немного тешит самолюбие и поджигает фитилёк бомбы самоуверенности. Но тот тухнет, когда в лифте Чимин поднимает по телу Юнги взгляд покрасневших от переутомления глаз и дважды чуть громче выдыхает — на полноценные картинные вздохи недостаёт сил, — когда цепляется за кисть и лицо. Это случается не в первый раз и становится чем-то сродни ритуалу. Чем-то секретным, скрытым от посторонних глаз, тем, что только Юнги знает о Чимине. Например, Юнги знает, что у Чимина стойкая и однозначная неприязнь ко всему, что может негативно сказаться на его весе и повлиять на способность плавно и гибко гарцевать с балеринами на сцене. У него огромный аптечный ящик и опыт в залечивании всевозможных ссадин, не сходящих со знакомых с пуантами ног. У него мягкий нрав, но до стального звона в мышцах твёрдый характер. У него к концу дня усталость течёт по венам, и спасти ситуацию может только белоснежное пуховое одеяло и ярко-жёлтый плед поверх, чтобы укрывать ноги от холода, всю ночь сочащегося через приоткрытое окно. У него распорядок дня, строго диктующий, во сколько вставать и ложиться, сколько граммов белого мяса употребить на обед и чем лучше обмануть желудок на ужин. Ни одной свободной минуты у него нет, на самом деле, а Юнги раз в неделю нагло крадёт его время часами. Сперва слишком долго копошится со шнурками на своих говноступах, шипя и морщась от напряжения в израненных пальцах, а Чимин не подгоняет и не отчитывает. Опускается на корточки с тихим «хён, дай мне» вместо неуверенного и робкого «может, Вам помочь?» ещё пару месяцев назад. Наверное, ему неприятно касаться своими чистыми ручками чего-то такого грязного, но в те редкие моменты, когда Юнги позволял себе поднять взгляд и полюбоваться лицом своего благодетеля, то не замечал там ни морщинки, свидетельствующей об отвращении, неприязни, презрении или, что ещё хуже, жалости. Наверное, только благодаря этому Юнги позволяет себе вот так перекочёвывать из своих обшарпанных будней на этот райский островок. Жалости к себе Юнги не потерпел бы. И пока он не замечает её в красивых чертах лица — там лишь сосредоточенность в чуть нахмуренных бровях и немного беспокойства в поджатых едва губах, — то может позволить себе украсть ещё немного времени, пока Чимин тщательно и очень аккуратно промывает Юнги раны. Щиплет и жжётся. Юнги поджимает пальцы на ногах, потому что на руках — палевно, а он пытается сохранить крупицы гордости и побыть мужиком, хотя и хочется разреветься и попросить в утешение конфетку. Вряд ли Чимин, такой мягкий, уютный и ласковый, осудил бы Юнги за проявление слабости. Но разве не будет странно, если десять раз перетерпев, он сорвётся на одиннадцатом? Чимин отдаёт ему немного себя, когда дует, сложив губы трубочкой, и почти невесомо гладит по тыльной стороне ладони большими пальцами. Юнги блаженно прикрывает глаза, расслабленно приспуская плечи и колени. Чимин наверняка заметил излишнее напряжение в устойчивом к таким пустяковым царапинам теле, но вида не подаёт, не насмехается и не дразнит. Продолжает терпеливо дуть, распространяя шлейф прохлады, унимающий зуд и боль. — У меня кое-что есть, — говорит тихо, когда заканчивает с обработкой, и зелёно-красное месиво напоминает больше украшенную гирляндой еловую лапу, чем руку. — Искусственная кожа. Спрей. Юнги косится недоверчиво на баллончик в его руках, больше похожий на лак для волос, и одним своим видом просит пояснений. Чимин отставляет диковинку на раковину и зачем-то вновь берёт руку Юнги в свои руки. Юнги нравится. — Я когда-то брал кошку на передержку, — сообщает Чимин вкрадчиво, поднимая взгляд. — После стерилизации. И однажды она разгрызла себе швы и, ну, у неё была дырка в пузе. Маленькая, но я испугался, вдруг что, и повёз к ветеринару. Врач побрызгала такой вот штукой, чтобы образовалась плёночка и… — Ты её стащил, что ли? — Что? — Чимин встрёпывается испуганной птицей, щебечет беспокойно: — Конечно, нет. Я купил её в специальном магазине. Для тебя. — Разве она не для животных? — Ой, правда? А разве есть разница? Не исключено, что в глазах Чимина Юнги — обычный уличный кот, с другим таким же не поделивший рыбью голову на ближайшей помойке, а к нему приползший, чтобы в тишине и покое зализать свои лапки. Да, точно, у Юнги лапки, именно поэтому он не отнимает из умелых пальцев перекись и бинты в попытке самолично себя подлатать. Но собственное сравнение себя с животным немного обижает. — Ладно, это же не антибиотики. Но если что, — бурчит Юнги, — ответственность на тебе. Чимин смотрит на него и легонько улыбается, самыми уголками губ, а словно бы поощрил и похвалил лучше, чем учителя и родители за все «отлично» и красный диплом. Ощущается это странно. Ещё страннее становится, когда на дежурное «останешься на ночь?» Юнги неожиданно для себя отвечает согласием. Обычно он скупо благодарит и уматывает из тёплого местечка, игнорируя увещевания Чимина «темно уже», «там холодно» и «ты точно будешь в порядке, хён?». Пересекает порог, как границу между мирами, буквально насильно выталкивая себя наружу. А тут замешкался и выдал желаемое за возможное. Юнги готов перевести это случайное согласие в шутку. Но Чимин кивает одобрительно, отнимая тем самым любую возможность к сопротивлению. Вели́т чувствовать себя как дома, снабжает всем необходимым и после ужина знакомит с чудесными утеплительными свойствами пледа. Спустя ещё месяц и пару совместных ночёвок, Юнги сидит на бортике ванной в квартире Чимина, позволяя себе красть его время, а Чимину — под откровение об очень злой сопернице вынимать из ранок мелкие стекляшки, крепко, но ласково держа за запястье. Чимин уже привычным жестом гладит его ладонь, и Юнги пугается. Он ловит себя на мысли, что ему хорошо находиться в этих руках. Он отвык от чего-то хорошего. Злой оскал привычнее улыбки. И из привычек у него только вредные. Те, что скорее лишат его жизни, чем о ней позаботятся. Привязанность к человеку куда страшнее. Она не возникает за день или даже за месяц, как в таких вот запущенных случаях. Кошки, которых подкармливают, тоже рано или поздно дают себя погладить. Он действительно похож на раненое животное, чёрт. Но никому не нужен побитый жизнью зверь, когда можно найти ухоженного, здоровенького и с чистой родословной, ласкового и гадящего исключительно в лоток. Тем более, когда не под предводительством жалости, а… Юнги до сих пор не знает, чем руководствуется Чимин. Даже если это обычная человеческая доброта, пренебрегать полученным её количеством не стоит. Всему есть предел. Юнги считает, что и так получил слишком много. И сбегает до рассвета.