Falling inside the black

      Много чего в этом мире приносит невыносимую боль. И сейчас речь идёт не о физической, когда, например, разбиваешь коленку об торчащий на дороге камень при падении с велосипеда или падаешь со второго этажа двухъярусной кровати, сильно ударившись затылком об твёрдый пол. Всё это поболит какое-то время, а потом пройдёт – останется лишь синяк или шишка, которые спустя несколько суток уйдут с тела, не оставив даже и следа от воспоминаний о той перенесённой боли. Да и вряд ли эта боль может сломать или разрушить – вызовет только горячие слёзы, а порой и смех сквозь неприятные ощущения.       Чего не скажешь о моральной – душевной – боли. Ничто не ранит сердце, как любимые губы, к которым невозможно когда-то прикоснуться, близкие и родные люди, что уходят из нашей жизни навсегда: либо их увозят корабли на другой конец света, после чего они пропадают без вести, обрывают все связи, словно их не существовало, либо они уходят в иной мир, и единственное, что от них остаётся, это крест над могилой с их именем и умершими цветами. Моральная боль может очень долго не проходить: от неё мучаешься, бьёшься в адской агонии, кричишь во всё горло, разрывая связки, и плачешь, в то время как серый холодный дождь хлещет по щекам. А после она рано или поздно утихнет, однако на душе останутся ноющий шрам и пустота, отчего в итоге перестаёшь ощущать себя живым, словно мёртв. Призрак, мертвец, кукла – не человек.       Для Моно буквально перечеркнулась вся его жизнь, когда родная худенькая девичья ручонка, которая до конца сжимала его ладонь и крепко держала, чтобы он не упал во тьму, резко отпускает. С дрожью выскальзывает, как мокрая чешуя рыбы, и всё. Свет сразу померк, он исчез в конце тоннеля – дальше темно и пусто, ничего не видно. Тело становится тяжёлым камнем. Оно безнадёжно летит куда-то вниз вместе с обвалившимися стенами и мостом. Моно чувствует, как сердце его раскалывается на несколько частиц, как на его место встаёт чёрная дыра в глубине бесконечной вселенной и медленно всасывает в себя всё: звёзды, планеты, галактики.

      Что случилось? В какой момент всё пошло под откос? Неужели он должен закончить именно так?

      Пустые глаза сквозь пелену обжигающих слёз смотрят на отрешённое холодное лицо в обрамлении чёрным лохматых волос. Моно не видит в нём сожаления, сострадания, тоски, разочарования – только равнодушно поджатые искусанные до крови губы. Она стоит, с ледяным любопытством смотрит, как Моно летит в Бездну, как солёные искрящиеся в свете портала хрусталики застывают в воздухе, словно в невесомости.       Время неожиданно застыло. В спину врезается могильный холод, пропитанный отвратительным запахом крови и гниющего мяса. Моно не отводит взгляда от Шестой, он пытается увидеть родные глаза за копной лохматых заселённых волос, хочет выяснить из них все ответы на резко возникшие вопросы, узнать, что она всё время скрывала пол тенью волос и капюшона дождевика. Хочется кричать: истошно и громко, да так, чтобы барабанные перепонки полопались, но в горле застыл раскалённый свинцовый шарик, и рёбра стесняют невидимые жёсткие тески.       Вскоре Шестая разворачивается, больше не хочет смотреть на него – брошенного и уничтоженного, – и уходит, скрывается в ряби портала, блеснув напоследок подолом жёлтого дождевика.       Что было дальше, Моно не видел: яркий дождевик Шестой, подобно последнему тёплому лучику солнца, навсегда погас для него, оставив в кромешной темноте наедине с собственными кошмарами. Портал исчез из виду, мрак окутал Моно со всех сторон. Он слышал треск ломающихся стен и свист летящих вниз обломков, чувствовал на себе мёртвый пронзительный взгляд Ока, что проникал во внутрь, прямо в сознание, уничтожая последние крупицы здравого рассудка.       В ушах стоит телевизионный писк, давящий на виски и вызывающий в них громкую пульсацию, словно сейчас все кровеносные сосуды в голове вот-вот взорвутся. Но Моно было на это всё равно. Он ничего не чувствует. Сердце заглохло в груди, погас тот целеустремлённый воспламеняющийся огонь, опустошённый взгляд направлен наверх – туда, где скрылся его смысл жить дальше. В затуманенной голове некой устаревшей киноплёнкой приносились воспоминания об этом тернистом пути до злосчастной Сигнальной Башни от проклятого леса через чёртов Бледный город.       Он слишком далеко зашёл. Моно был в шаге от своей цели, портал прямо перед его носом светил освобождением от детских страхов и заточения мира кошмаров. Но Шестая его отпустила, без капли сожаления бросила во тьму, поставив крест на весь пройденный путь, на его мечты и судьбу. Всё это за одну секунду стёрлось в порошок и развеялось по ветру в тёмную неизвестную даль. И ради этого Моно преодолевал такое тяжкое испытание? Зря пережил всё самое ужасное и искалечил своё ранимое сознание? Чтобы теперь вот так вот бесполезным камнем падать в пропасть?       Сколько он уже летит? Час? Два? Несколько дней? Месяцев? Сотню лет? Что его ждёт на дне пропасти? Смерть? А может он теперь будет так бесконечно падать? У этой Бездны дно вообще есть?       Моно это не интересовало. Он ушёл в себя, рылся в своих мыслях, искал несуществующую истину, хватался за любой незначительный изъян, чтобы только узнать, почему? За что? Для чего? Моно не хотел в это верить. Отказывался воспринимать происходящее, но потом всё-таки смирился, понимая, что он больше уже ничего не поменяет.       Он чувствует себя бездушной куклой, набитой пыльной ватой и опилками, что беззаботно падала вниз. Грудь щемило, словно её придавило огромным булыжником. Под рёбрами неистово скрипело и скреблось рыскающей в пустой кладовой голодной умирающей крысой. Тоска и уныние овладевают им, превращают в покорного бесчувственного раба. Слёзы сами собой вылетали из замороженных, как у куклы, глаз.       Он падает во тьму. Прямо в глубину. И чувствует, что назад уже не вернётся. Моно безумно хотел всё исправить, вернуть Шестую и снова сжать её пальцы в своей ладони. Хотел вновь стиснуть в объятиях, спасти из заточения мрачной комнатушки, где она сидела в сереньком грязном вязаном свитере и крутила серебряную шкатулку, выкручивая из неё перезвон колокольчиков, что непроизвольно гипнотизировали и вводили в транс, заставляя забыть обо всём, полностью подчиниться неизведанной власти.       Однако Моно всё потерял: и Шестую, и почти что достигнутые ими цели. Больше ничего нет. Он опять в полном одиночестве – в этом грызущем изнутри омуте с пожирающими разум чертями. Моно думал, что никогда в него больше не окунётся, потому что рядом с ним была Шестая. Та, ради которой он готов был жить дальше и не бояться делать дерзкие шаги на встречу своим страхам, дабы смело взглянуть прямо им в лицо. Тем не менее одиночество вновь сковало его в кандалы, как каторжника, и посадило на цепь посреди тёмной пустоты, где существовал только он один.       Неожиданно в спину пришёлся сильный удар, приведший его в чувства, отчего Моно распахнул глаза и испуганно подпрыгнул, слыша, как его позвонки громко хрустнули.

***

      Он подскочил и принял сидячее положение. Тяжесть с груди свалилась, позволяя ему жадно глотать спёртый запахом разлагающихся трупов воздух. Ужас вязкой липкой слизью обвивался вокруг его тела, холодный пот стекал со лба, и вспотевшие руки сжимались в кулаки. Вдруг перед испуганными и мокрыми от слёз глазами вместо плотного навеса темноты предстала заваленная картонными коробками комната с кривыми стенами и потолком; в разбитом окне под покровом ночи шёл привычный ливень и слегка гремела гроза, молния на секунду сверкнула в туманном небе Бледного города, осветив коротким ослепительным светом деревянный пол из косо приколоченных досок.       Слева от себя Моно услышал сладкое сопение и сонное бурчание под нос, на которое он мигом обернулся. В углу большой коробки, которая была выбрана для ночлега, сжавшись в калачик, крепко спала Шестая, укрытая изношенным пальто Моно, и тот сразу понял, что они сейчас находятся в одном из зданий города и притаились в кладовой, судя по раскиданным коробкам.       Моно вздохнул от облегчения и широко заулыбался от безграничного счастья.

“Это всего лишь кошмар”.

      Моно прислушался в звукам вокруг: на улице стоял марш дождя и далёкие выстрелы грозы, словно кто-то решил воспользоваться револьвером; за дверью в соседних этажах раздавался гул телевизионных передач, и искажённые Зрители вместе с каплями дождя падали с крыш и замертво разбивались об мокрый асфальт, издавая напоследок режущее слух рычание, похожее больше на замыкание провода с нарушенной изоляцией в луже воды. Ветер на пустых улицах громко завывал и врывался к комнату, неприятно обдувая израненные детские ступни.       Понимая, что опасность им не угрожает, и Зрители не собираются заглянуть в кладовую, Моно сонно зевнул и лёг обратно. Он посмотрел на Шестую, на то, как она равномерно дышала в глубоком сне и изредка шмыгала носом, на её скрытое чёлкой лицо и выпирающую немного вперёд нижнюю губу. Улыбка не сползала с лица Моно: очень он рад, что весь этот ужас оказался лишь кошмарным сном, и Шестая мирно спит рядом, не бросив и не оставив одного.

Какое счастье…

      Моно немного поправил пальто, укрывая им пол лица Шестой, после чего пододвинулся к ней ближе и снова погрузился в сон, надеясь, что тот кошмар больше не повторится ни в его снах, ни наяву. По крайней мере, он этого никогда и ни за что не допустит.