Имя темного ветра

      Ты просыпаешься — и тебе ничего не нужно. Ты ничего не чувствуешь, вставая и видя, как золотое летнее солнце греет стекло твоего окна и мамин сад, распростершийся на пушистой зеленой траве. Для тебя комната остаётся темной, как в сумерках, и холодной, точно снаружи зима. Ты не высыпаешься — ты снова хочешь спать. Ты хочешь спать вечно. Но ты встаешь, идешь умываться, только это умывание кончается походом в туалет — ни зубы, ни волосы тебя не интересуют. Еда остаётся безвкусной. Она только притупляет мерзкое, напоминающее червяка, редкое чувство голода. Кофе не бодрит. Мягкая кошачья шерсть под рукой не радует. Вы с мамой не говорите, она вся в тревожных новостях и собственных переживаниях, которые в точности отражают часть твоих собственных. Вы не включаете телевизор, а если и да — то не смотрите, какой ширпотреб в этот раз пытается продвинуть Первый канал.       После завтрака ты плетешься в свою комнату, и лестница неприятно, громко скрипит. Ты плетешься наверх, мрачнея, сгибаясь от невидимой, но ощутимой тяжести на плечах. Ты закрываешь тихо дверь, садишься на холодный пол перед грудами накопленных книг, к которым часто притрагиваешься и ни разу не открываешь. Ты хочешь, ты пытаешься читать — и не выходит, ведь это как попытка проглотить камень размером с кулак. Ты просто сидишь, обводишь свои бумажные богатства пустыми глазами… и ничего не чувствуешь. Тогда ты пишешь подруге «Доброе утро» и идешь писать. Ты долго перечитываешь названия всех написанных глав и не можешь найти силы и сосредоточиться для написания новой. Ты долго ищешь слова. А потом пишешь, столь же сухо и невнятно, как говоришь с подругой и семьей. Ты пишешь о хорошем. Ты врешь.       Смешно, но именно эндокринолог сказала тебе, что нужно сходить к психологу. Тебе смешно и грустно от этого, ведь психолога, который не убьет своего пациента, особенно такого как ты, не существует в природе. Не осталось эмпатичных психологов, как не осталось продажных врачей, от всего сердца давших ту мифическую клятву Гиппократа. Ты не хочешь обсуждать себя с ним. Ты знаешь, что тебе скажут: «Такое случается со всеми, просто перестань нервничать». Также она изменила твой прием лекарств, и теперь ты полную дозу одного из двух видов таблеток пьешь утром. Это якобы должно помочь избавиться от вялости, но пока это делает только хуже — ты не чувствуешь изменений в себе, ты чувствуешь изменения вокруг себя, ведь прошлый режим ты соблюдал два с лишним года, он стал привычен, как дыхание. И все это ради того, чтобы к тебе вернулись месячные. Месячные, которых не было почти год. Которые постепенно исчезали, как умирали мирные рассветы, пока не пропали вовсе, и никто не говорит тебе почему, никто ничего не понимает, ведь внутри тебя все нормально.       Смешно, но именно мама говорит тебе, что все нормально, проблемы лишь у твоей сестры, которая ничего не делает, ни к чему не стремится и только жрет, жрет свой проклятый шоколад, ведь она зависима от сахара, как от наркотика. Она упорно не замечает, что ты не в порядке, а ты не отсвечиваешь, ведь одной больной дочери ей достаточно. Она упорно не замечает, как ты пытаешься наладить с ней контакт, как открывается твой рот, когда ты хочешь поведать о самом сокровенном и разрыдаться ей в плечо, и в последний момент останавливаешься. Ты входишь в состояние каменного сердца, как в книге Патрика Ротфусса (думать о нём ужасно больно, но ты думаешь). Ты хочешь остаться в этом состоянии навсегда, а может, ты уже в нём, только в извращённом сломанном его виде, ведь по вечерам оно неизменно лопается, подобно сосуду, и тебя пожирают твои демоны. Мама не узнает. Мама не поймёт. Маме насрать.       А еще ты считаешь, ты знаешь, что насрать абсолютно всем.       Словно сражаясь со своей болью, ты пишешь о свете, о любви, о дружбе, о большом путешествии. Ты пишешь о героине, которая, сломавшись, смогла встать и переродиться, как птица феникс, дабы спасти любимых и полюбить себя. Ты пишешь о друзьях, которые не бросят друг друга, о крепкой здоровой любви, в которой нет эгоизма, ссор, накала страстей, кои так любят тысячи современных читателей. Ты думаешь, тебя это исцелит. Но это делает только хуже — все написанное как бы говорит тебе, что твои мечты несбыточны в реальности, лишь на бумаге они могут обрести форму. И ты продолжаешь писать, продолжаешь лгать: все будет хорошо, после тьмы всегда приходит свет, друзья тебе помогут, ты сам себе поможешь, потому что ты — самое ценное, что у тебя есть, ты, твои кривые руки, твои широкие бока, твой лошадиный смех, твое чувство юмора, твои ломкие грязные волосы, сухая кожа и плохое зрение. Ты внушаешь надежду, и твоя собственная надежда иссякает, и когда её не остается — ты не веришь, что кому-то помогаешь, ведь это не помогает даже тебе.       А вечером и ночью тебя разрывает на мелкие, мельчайшие кусочки. Ты пытаешься дописать хоть что-то, и не можешь: одно кажется глупым, другое неправильным и эгоистичным, третье попросту пустым, до того фальшивым, что самого блевать тянет. Ты мысленно летишь в непроглядную тьму. Ты падаешь в неё, вывихивая челюсть, так что между зубов течет кровь, перекатываешься на бок — и, плача, смотришь в зёв черноты над собой. Ты думал, ты в порядке. Но это тоже не так. До этого ты изодрал костяшки в кровь, избивая стену своими слабыми маленькими руками, и чуть не разбил компьютер о стекло, закрывающее твои любимые книги. Ты собирался все сломать, ты хотел изодрать свою грудь, ты хотел послать всех к черту и убиться. И там же, во мраке, где остались только руины, на тебя морем бегут твои тени — эти люди, эти события, эти неудачи, эти слова, они приходят на запах свежей крови, густым сильным потоком брызнувшей из израненного, бесполезного сердца.       Ты просыпаешься в три часа ночи, и ты подобен темному безымянному ветру. Тебя нет. Тебя убили. Тебя закопали. Тебя бросили, оставили, растоптали, превратили в то, чем ты являешься сейчас, и всем плевать, каким ты был раньше и как ужасно то, что с тобой произошло. Твой пес, твой брат, с которым ты провел большую часть своей жизни, умер. Человек, с которым ты собирался связать свою жизнь, с которым ты чувствовал то самое душевное родство, что невозможно стереть и забыть (как тебе же казалось) — тебя оставил, сделался для тебя чужим, плюнул на ваше общее прошлое. У тебя слишком долго нет гребанных месячных, и это сказывается на каждом процессе, проистекающем в твоем организме. Вокруг тебя бушует пламя войны, люди рвут друг другу глотки и смеются, упиваясь кровью, и все это похоже на рассыпающийся песочный замок, жившие в котором лилипуты все дружно приняли смертельную дозу героина и принялись мочить друг друга под песню Любэ. И ты такой же рассыпающийся песочный замок. Потому что тебе ничего не хочется. Тебе плевать на затекающий в глаза дождь, на саднящее горло, на хорошую шутку в комедии и душераздирающий конфликт в мелодраме, для тебя уже не имеет значения ни кошка, ни книга, которую ты многие годы мечтал получить и наконец нашел, ни признание твоих навыков.       Ты темный безымянный ветер. Ты умираешь, ты не видишь надежды в конце этого туннеля, ведь это и не туннель вовсе, это кольцо, по которому бесконечно бродишь ты и люди вокруг тебя. Вся планета заточена в это кольцо. Все души. Ты ищешь спасение в разговорах со своим внутренним психологом. Он мог иметь разные личины, он мог раздваиваться, он мог не существовать, но звучать в твоей голове. Вы с ним говорите о том, о чем с реальным бы человеком поговорить не смог, ведь он бы не понял или, устав от своей работы и от тебя лично, упростил бы ситуацию до размеров пылинки и заявил, что ты сам во всем виноват — сам же и расхлебывай.       «Почему ты сидишь в чатах для знакомств, если ты никого в них не ищешь и ни с кем не общаешься?».       «Не знаю. Может, лишь бы убедить себя, что возможно начать сначала? Что возможно, глядя на других людей, чувствовать, как сердце бьется чаще?».       «А оно бьется так?».       «Нет. Я смотрю на людей, зачастую красивых, даже очень красивых, но ничего не торкает».       «А ты не думал попробовать?».       «Думал в самом начале, из чистого эгоизма. Потом перестал — это сделало бы только хуже. Ты меня видел, док? Пузо, как прыщ, проблемная кожа, низкий рост — я бы и самому себе не сказал, что я симпатичный».       «А ты хочешь полюбить снова? Выбраться из этого порочного круга, научиться искренне радоваться солнцу за окном и трем выжившим котам и молодому псу, перестать раздражаться от одного существования сестры и родственников по папиной линии? Научиться снова читать и писать без проблем? Найти смелость для решительных действий?».       «Я все ещё люблю, док. Должно быть, это исчерпывающий ответ, но я, пожалуй, продолжу мысль. Наверное, мне легче вообще ни кого больше не любить. Так легче и всем, кого бы я мог полюбить, и мне. Им я не причиню боль своей истерией и гиперфиксацией на своем творчестве, если их не будет — они не уйдут от меня и не уронят ниже того дна, на котором я сейчас. Я не буду для них идиотски шутить, не буду надолго уходить из сети, выдавливая из абсурдной ситуации столь же абсурдный драматизм, не буду злиться по пустякам, лишая их воздуха. Им легче. Мне легче. Им не нужен урод без перспектив и надежд. Им не нужен такой, как я. А они не нужны мне — люди, для которых я всего лишь перевалочный пункт на пути к их судьбе».       «Перевалочный пункт?».       «Больше плохое, чем хорошее воспоминание из прошлого. Полученный опыт. Капля мудрости, море глупости. Яркий пример, как делать не стоит. Вот что такое перевалочный пункт, вот кто я. И у перевалочного пункта не будет своей судьбы, не будет любви. Ему лучше обойтись без этого, остаться в одиночестве и клетке своего тогда. Ведь… сердце же уже занято. Занято навсегда. Пусть и… ну ты в курсе, док».       Но вот ты думаешь, как обсудить с ним смерть собаки, и ты не знаешь, как. Смерть — дело деликатное. Оно естественно, и потому драматично без музыки, без слез, в своей внезапности и тишине. Смерть, как ни странно, живет, живет в человеке, как паразит, и либо человек от него избавляется, либо паразит его пожирает полностью. О смерти невозможно говорить искренне, ибо нет слов, которыми можно описать невосполнимую утрату, запах горсти земли в твоей руке и падение этой горсти на малюсенькое тщедушное тело старого песика.       И ты, ветерок, начинаешь, искать другие способы. Ты представляешь, смотришь фильм о самых причудливых, неописуемых образах: о падении в вертящуюся черную, с голубоватой пленкой, воронку глаза мертвой собаки, о куриных ногах, топающих по горячей земле, резко сменяющийся выглядывающими из-под полотенца мохнатыми лапками. Ты смотришь и плачешь, твои слезы очищают, но на время, они никогда не выдавят из тебя этот гной. Пес останется мёртв. Он больше не поплавает в море, не облизнет своим теплым, мягким язычком твою руку, не залает от рева новогодних салютов, не съест свой пахнущий мясом корм. Он останется в земле. Навсегда. От него останется кепка, игрушки, одежка, фотографии, но он будет в земле. Ещё будут воспоминания, но только человеческие. Животные такие существа, которые не долго помнят. Однажды они взвоют от того, что их друг куда-то пропал, печально свернутся клубочком на их общем месте — и вскоре забудут.       Ты думаешь, как сообщить своим родным, что ты неудачник, думаешь, как научиться быть человеком, и не знаешь, ты ничего не знаешь. Ты глупый, ничтожный, сам себе придумавший предназначение безмозглый кусок дерьма, с которым судьба обошлась очень справедливо — отобрала две неизменные, как тебе казалось, колонны твоей жизни. Один мёртв, другая ушла от тебя. В твоем мире люди убивают друг друга, и им это нравится, их людоедские замашки становятся все явнее и отравляют тебя — тебе хочется перестать бороться за свой разум и стать, как они. Твои мечты о писательской карьере рушатся. Ты даже экзамены не смог сдать нормально с первого раза и вынужден лгать родственникам, чтобы они не засмеяли тебя, как всегда делали.       Каково же имя темного ветра? Его зовут ****, и он уродливый, безмозглый, жестокий человечек, который все проебал, который пытается не писать о своей боли, ведь не писать — даже не избегание, не подавление, а попытка кому-то угодить. Если не писать, не изливать душу, кто-нибудь не обидится, не впадет в уныние, не возненавидит тебя, не обвинит в банальном желании получить жалость. Лучше ничего не делать. Лучше не быть. Лучше прятаться под масками и метафорами, нежели говорить прямо: «Мне плохо». Нужно говорить: «Все плохо, но в этом виноват только я». Или молчать, продолжая притворяться, что ты ещё способен писать, смеяться, стремиться, верить, любить.       Ты засыпаешь поздно ночью (между тремя и четырьмя, и такой твой режим, начиная с марта) — и просыпаешься, охваченный ужасом и слезами. Тебе часто снятся плохие сны, но этот сон хуже, этот — отражение самой худшей из твоих догадок, самая темная, пугающая из фантазий. Где ты громишь свою комнату, где ты кричишь, раня руки о стекло, и в груди, насаженной на стрелу предательства — катастрофически пусто, там гребанная черная дыра, в которой исчезает каждая песчинка. Ты не нужен. Ты никчемен. Ты жалок. Ты не можешь победить смерть, не можешь удержать рядом с собой родных людей, ты останешься один, потому что это единственное, что взаправду с тобой будет. Ты будешь сидеть перед этой маленькой могилкой, на которой лежат четыре собачих игрушки, и рыдать, зная — его забудут. Зная — если с тобой обошлись, как с мусором, должно быть, ты и есть мусор, и очень-очень глупо искать кому-то оправдания, повторять себе ложное «Это было закономерно».       Ты возвращаешься домой. На улице дождь, ты промок до нитки. Ищешь в пустом доме пистолет. Быть может, его хранил отец, затем мерзко ухмыляешься — даже отец, и тот ушел от тебя. Потому что ты не оправдал его ожиданий, потому что был очень капризным ребенком, потому что плохо учился, потому что ты болезненный и ненормальный. А ещё он издевался над твоей матерью: это ему не нравится, то не нравится. Он ей изменял. Возможно, зачал молокососа втайне от всех вас. Твои родители решили развестись, и во время развода мать поступила куда благороднее, почти по-рыцарски, когда не стала настаивать на алиментах и ничего не предъявила, когда записанная на твою сестру их общая прошлая квартира перешла внезапно возникшему мальчишке с вашей фамилией (а ты, ни в чем не разобравшись, винил отца, что он намерено не платил, и мать, что она жадная, падкая на деньги).       Так вот, ты ищешь пистолет. Тебе он необходим, как пилюля. Можно, конечно, нажраться своих лекарств, как ты планировал пару лет назад. Тогда ты даже вспомнить не можешь, почему этого не сделал — то ли тебя остановили, то ли ты сам себя остановил. Но ты помнишь, как просил помощи, а тебе не помогли — наврали что-то про то, что ты очень важный человек, главный герой своей жизни, должно быть, закатывая глаза и думая: «Господи, опять у этого дегенерата срыв». Тебе все хуже и хуже. Тебя несёт во мрак, из которого ты уже не сможешь выбраться. Ты думаешь, что «Клауса» с любимым человеком вы уже не посмотрите ближе к Новому Году — ей это будет не нужно, потому что это всего лишь тупой мультик. Ты думаешь, что твой пес уже никогда не будет скакать рядом с вами, требуя морковку и огурцы для салатов, никогда вы на него не наденете маленький красный костюмчик с новогодним колпаком. Никогда вы не взглянете на бессменного старого урода в телевизоре, может, с неприязнью, но без лютой бессильной ненависти и кома в горле. Никогда ты не будешь счастлив на Новый Год. Быть может, если не сейчас — ты застрелишься именно на него.       Но ты не находишь пистолета, и ты плачешь, плачешь, плачешь, потому что ты беспомощен, потому что нет лекарства, способного вернуть счастье и стабильность, вернуть угасшее и мертвое, сделать так, чтобы твоя жизнь, черт подери, перестало качать, как корабль на волнах. Ты рыдаешь, захлёбываясь слезами, обнимая свои плечи. Ты лежишь на полу. И ты думаешь, что умереть — единственный выход. Тогда ты перестанешь чувствовать все это, тебя перестанут терзать мысли о себе, о своем прошлом. Ты не будешь даже пытаться искать будущее, где у тебя может быть все хорошо. Господи, разве такое возможно? Разве может быть важен темный ветер, этот ебучий кусок дерьма по имени ****?       «Док?».       Даже док тебя не слышит. Знаешь, почему? Потому что его, болван, не существует! Как не существует тебя, не существует прошлого и будущего, не существует того, кем ты себя представлял и видел, не существует всего того, что с тобой было, твоего бесконечного, тихого счастья от того, что есть в твоей жизни, охваченной бурей и огнём, ещё пара капель спокойствия, в которые ты спрячешься — и все будет хорошо. Лишь бы прильнуть к любимым покрепче, лишь бы они услышали тебя и поняли своим собачьим ухом: «Я люблю тебя». И ты никому не расскажешь. Не отцу — ему станет смешно. Не маме — она занята работой своей мечты. Не отчиму — он занят своим собственным ребенком. Не сестре — она ничего не поймёт. Не подруге — ей и так тяжело, а тут ещё ты.       Ты садишься и пишешь все это и многие другие вещи, которые никогда, возможно, не опубликуешь. Ты пишешь, пишешь, пока тебя ненадолго не отпускает эта убийственная пустота. Удаляешь все написанное. Потому что быть честным — значит нарваться на проблемы и ещё раз растоптать людскую верю в свет. Так делают до неприличного много авторов, для которых творчество является либо возможностью воплотить все свои плотские желания, либо ничего не несущей в себе слезовыжималкой. Они забирают свет. Они не лгут. Не лгали, когда мир сдвинулся с места, не лгали, когда их собственный маленький мир развалился на части. И теперь ты понимаешь, что это не ты благороден, это они — честны.