Кораблик

Весна. Сугробы нехотя тают под холодным Питерским небом, разбавляя грязь водой и радуя счастливых обладателей светлой одежды неожиданными брызгами от проезжающих мимо автомобилей. Игорь не любил городскую весну. То ли дело на даче у дяди Феди, куда тот отправил его с Игнатом и тётей Леной "проветрить мозги". Игорь не дурак, понимает, что с папой что-то случилось, но дядя Федя тот ещё партизан и даже под страхом смерти напарника не выдаст, а потому два раздолбая, уведомив классного руководителя о внезапном больничном, сейчас сидели на тесной кухне в какой-то глухомани за три-девять земель и лепили пельмени с тётей Леной. — Изначально это вообще деревня "Милова" была, по фамилии купца, который здесь производство держал, ну, муку вот на мельнице мололи, цеплят разводили. Потом объединились с соседними хуторами в пятидесятых, стало село "Милое". А потом реку облагородили, церковь поставили, детский сад, школа... В самом историческом Милом сейчас всего несколько многоэтажек, а вот все эти окрестности теперь застроены. Там и школы две, и целая ферма... Теперь ПГТ «Милое» почти как маленький город... — Менторским тоном вещает Лена, стараясь не давать детям скучать. Игорь с Игнатом не скучали от слова совсем, в старом шкафу, где дядя Федя хранил всякую мелочёвку нашли старые альбомы и гуашь с полысевшими кисточками, поэтому с нетерпением ждали, когда можно будет сбежать с кухни. Лена отпускает их достаточно быстро, убирая заготовки в морозильник и принимаясь за готовку ужина. Альбомные листы тут же безжалостно вырываются из скоб и вот в руках обоих покорителей бескрайних океанов красуются кораблики. — Чур, я Чёрная Борода! — Выхватывает толстую кисточку Игнат и откручивая зубами прилипшую крышку красной гуаши. — Тогда я Дейви Джонс. — Показывает синий от съеденной карамели язык Игорь и тоже выбирает себе кисточку. Корабли быстро обретают свой ни с чем не сравнимый дизайн, руки и лица Капитанов покрываются боевым раскрасом вытащенной из того же шкафа старой палетки аквагрима, Игорь дует на свой кораблик, чтоб тот быстрее высох, а Игнат просто трясёт своим творением в воздухе. — Погнали на трубы? На трубах всегда тепло, уличные коты лежат на них, свесив лапы и хвосты, отогревая замёрзшие на ветру носы, а дети, нарезвившись в ближайших ледяных ручьях и лужах, сушили тут варежки, перчатки и штаны, чтоб не получить нагоняй от родителей. Эти трубы находились примерно в километре от начала жилых домов, принадлежащих "Милому", поэтому родители хоть и были недовольны, что дети шастают так далеко одни, но всё равно отпускали, почти рядом же, с балконов видно. — Давай, чей дальше! — Игнат первым спускает кораблик на воду, Игорь ставит свой следом, по ручью потихоньку лучиками расходится гуашь, а суда, не справляясь с натиском стихии, трагически размокают, тяжелеют, заваливаются на бок и тонут. Игорь суёт Игнату в руки новую порцию листов, и новая флотилия уже через пару минут форсирует ручей, налетая на рифы, помехи в виде веток или бутылок и мель. Игорь следует за своим корабликом, Игнат на пару шагов отстаёт, подгоняя свой флагман поднятой с земли веткой, на небе сияет холодное весеннее солнце и кажется, что в мире нет ничего кроме толстых чёрных труб, растянувшихся сквозь весь ПГТ, этого ручья и бумажных корабликов, отважно бросающихся прямо в водоворот или сразу на скалы, надеясь пробиться вперёд. — О, облако похоже на Кракена, смотри! — Хлёстко бьёт Игоря по рукаву куртки своей веткой, вытащенной из лужи, Игнат. — Ну, смотри! — Да смотрю я, смотрю! — Стряхивает грязь с рукава Гром, недовольно зыркая на товарища, но, не заметив на лице того ни капли раскаяния, переводит взгляд на небо. Облако, больше похожее на медузу, нежели на Кракена, спешно летело в южную сторону к городу, растягиваясь и теряя свои контуры так быстро, словно ветер там, повыше, был раз в сто сильнее, чем около земли. Они стояли, задрав головы к небу, кораблики, растаяв в ручье, зацепились за камни и осели белой слизью как снег, не поддаваясь ни течению, ни порывам ветра. — Мой был дальше. — Самодовольно выпячивает грудь Игнат, а Игорь кривит губы в усмешке. — Ну да, ну да. — Словно он не знает, что Игнат перетянул свой кораблик веткой, когда Игорь отвлёкся на облака. — Не веришь? Вот зелёные разводы, у тебя зелёной краски не было! — Верю, Бусь. — Качает головой Игорь и снова поднимает взгляд в небо. — Конечно верю. Какое-то время между друзьями висит тишина, Игнат шуршит последним альбомным листом, складывая кораблик, слюнявит обломок фиолетового карандаша, чтоб тот хоть как-то писал, и пыхтит от усердия, положив своё творчество на трубу для удобства. — Что ты делаешь? — Только заметив отсутствие друга за спиной, поворачивает голову Игорь и перепрыгивает ручей, чтоб подойти ближе и посмотреть самому прежде, чем Игнат придумает остроумный ответ. Белый кораблик с фиолетовым, почти каллиграфическим, текстом «Игорь и Игнат» гордо лежал на чёрной обивке трубы, пока его создатель пытался создать хоть какой дизайн, подкрашивая края и парус. — Хочешь запустить? — Склоняет голову на бок Игорь, наблюдая за процессом. — Ихорёня, ты же знаешь, что ты красивый, да? — Не отвлекаясь от своего занятия, бормочет Шпунько. — И ты опять назвал меня тупым. — Садясь на трубу, поджимает губы Гром, замечая, как по дороге к ручью бежит группа детей. — Я назвал тебя красивым, тупым ты назвал себя сам. — Протестует Игнат и с гордым видом демонстрирует другу результат его дизайнерской мысли. — Как такое утопить-то можно? На память оставлю. Видишь, даже подписал дату. И, кстати, распишись. На. — Он суёт Игорю с трудом пишущий карандаш и оборачивается, чтоб посмотреть на источник приближающегося шума. Игнат не любил слишком маленьких детей, поэтому его недовольство фактом их приближения было видно невооружённым глазом по нахмуренным бровям, поджатым губам и скрещенным на груди рукам. — Если топить не будем, то пошли домой, там докрасим вторую сторону. — Тянет Игната за рукав Игорь, с ногами залезая на трубы, чтоб их перепрыгнуть. Шпунько следует его примеру и уже через полчаса они оба сидят на кухне, потягивая ароматный горячий чай, наслаждаясь свежей шарлоткой, которую тётя Лена достала из духовки как раз за пару минут до их прихода, и слушая шуршание телевизора, на экране которого шёл какой-то ментовской сериал. Это было так давно, на самом деле... Игорь вертит в руках случайно найденный в детском фотоальбоме Игната кораблик, блеклая фиолетовая раскраска на котором со временем почти растворилась, но жирная надпись «Игорь и Игнат», которая со временем превратилась между друзьями сначала в «три "и"», а потом для простоты в простое «Три», мигом окунула Майора в далёкое детство, когда из самых главных страхов было то, что отец узнает про красных лебедей в дневнике, а высшее наслаждение можно было получить поедая шарлотку с горячим чаем после морозной улицы. — Ихорёня, шо не спишь? — Раздаётся сонный бубнёж за спиной, вытягивая Грома из ностальгического транса. — Кораблик нашёл. — Стоя спиной к кровати и даже не думая, что Игнат ничего из-за этого не видит, отзывается Гром. Меньше вопросов было бы, найди он это у Шпунько в гараже, но в детском альбоме эта находка казалась настолько неестественной... — Чаво? — Шумно зевая пытается проснуться Игнат, стягивая с себя одеяло. — Зачем ты вообще посреди ночи в книжный шкаф полез? — Включив подсветку на часах и убедившись, что за окном всё ещё ночь, ворчит Игнат. — Ихорёня, красивый мой, а может это всё до утра подождать? Обещаю, отоспимся и со всем разберёмся. — Поднимаясь с кровати, шлёпает босыми ногами по полу Шпунько. — И с кораблями, и с самолётами, и с ракетами, если захочешь. Но утром. — Дойдя, наконец, до друга, просящим взглядом упирается в него Игнат и только потом, после того как Игорь суёт ему под нос нечто бумажное, вздыхает, окончательно просыпаясь. — Этот кораблик. Не думал, что ты его сохранил. — Я дружбу нашу сохранил, несмотря ни на что, а ты про какой-то кораблик... — Обнимает друга со спины Игнат, вероятно, не совсем понимая, что за кораблик и зачем его кто-то хранил... — А... А-а, я понял, да, я понял... — Увидив, наконец, свой открытый детский альбом на полке, смеётся Шпунько. — Ты шо, Ихорёня, это ж, можно сказать, константа нашей дружбы. Символ. Суть! И всё же, чего тебе не спится? — Игорь пожимает в ответ плечами, сильнее прижимается к Игнату и прикрывает глаза. — Не спится. Проснулся и всё, словно выспался. — Где-то читал, что если человек внезапно просыпается посреди ночи, значит за ним кто-то следит... — Тянет Игоря к кровати Игнат, отложив кораблик обратно в альбом. — И кто же за мной следит? — Фыркает Игорь, послушно залезая под одеяло и вздрагивая, словно только сейчас осознав, что стоял до этого на холодном полу без носков или тапочек. — Не знаю, может персональный ангел-хранитель или сам господь бог. Закрывай глаза, тебе утром на работу, мне тоже на пару адресов заскочить надо... Спи, Ихорёня, снов тебе таких же горячих, как отключенная на две недели вода. — Вздыхает Игнат, перекидывая через Игоря руку и целуя куда-то в плечо. — Спи, йобана, Капитан мой. И Игорь закрывает глаза, поворачиваясь на бок и сильней прижимаясь спиной к груди Игната. — Я уже говорил, что у нас странная дружба? — Сонно уточняет Игорь, чувствуя, как Игнат почти затаскивает его на себя. — Я уже говорил, что из нас двоих несчастье быть красивым выпало тебе, да? — Парирует Шпунько и вздыхает. — Спи, Игорёш, а то понижу с Капитана до Майора за непослушание. — Иди ты... — Фыркает Игорь. — Тоже мне... Капитан. — Спать. Сон потихоньку подбирается к Грому, мягко обнимая пушистыми лапами и утягивая всё дальше и дальше... — Спасибо, кстати. — Из последних сил шепчет Гром, позволяя мозгу наконец отключиться. — М? За что? — За кораблик. Это приятно. Что сохранил. — Да йопта, Игорь. Спи. — Смущаясь от того, что его маленькая тайна вскрылась, вздыхает Игнат, слегка пихая друга в бок. — Сплю. А кораблик лежал на раскрытом детском фотоальбоме и бережно хранил в карандашных разводах на своих бортах общее счастливое воспоминание о прошлом своих подопечных, когда те и без звёзд на погонах были отважными Капитанами, не знали горечи потерь и не сталкивались на повседневной основе с жестокостью взрослого мира. Он лежал и хранил в себе запах горячего ягодного чая, вкус свежей шарлотки, шум ручья и детский гомон. Он лежал и хранил на своих бортах имена, написанные рядом вместо тысячи клятв и признаний, вместо бесполезных слов или попыток что-то кому-то доказать. Он лежал и точно знал, что даже в самом страшном шторме, даже при ебучем цунами, даже если Нева из берегов выйдет, чтоб дать пиздюлей соседним рекам - он останется на плаву и ко дну не пойдёт. Он же не просто кораблик. Он смысл и опора огромной истории, ради которой точно стоит удержаться на плаву.