Рыжая

В фильмах, когда главный герой встречает любовь всей жизни, обязательно начинается слоу-мо, какая-нибудь сопливая попса на фоне и слащаво-розовая цветокоррекция. Когда Дима увидел ее на студенческой тусовке, ничего не произошло. Из колонок по-прежнему звучал богомерзкий кальянный рэп, а обшарпанные грязно-желтые стены облизывал серый дым электронных дудулек. В фильмах, когда главный герой встречает любовь всей жизни, он обязательно думает о чем-то возвышенном — о том, какая она красивая, как она изменит его жизнь, как они назовут детей. Когда Дима увидел ее, в его голове была только одна мысль. Как круто, что он взял с собой презики. В фильмах, когда главный герой заводит разговор с любовью всей жизни, они говорят о чем-то крутом и необычном — о The Smiths, о группах анонимных смертельно больных, о пэкмене, который на самом деле пукмен, в конце концов. — У тебя огоньку не найдется? — спросила она, и в этом не было ничего необычного. Но, протягивая зажигалку, Дима почувствовал себя в сраном фильме. Дима видел девчонок с цветными волосами. Дима даже трахался с девчонками с цветными волосами, и чувствовал себя максимум как герой средненького домашнего порно, но никогда не как чертов Брэд Питт в его лучшие годы. Дима не понимал, кого винить в том, что с ним происходило. Алкоголя он в жизни достаточно перепробовал, чтобы знать — он так не работает. Девушек в жизни он тоже видел достаточно, он уже давно не пубертатный подросток, бессовестно залипающий на каждую симпатичную мордашку. Моргающая лампа общажного коридора, чьи желтые лучи, проходя через фиолетовые волосы, окрашивают их в пурпурный... Да, наверное, это она. Думать было сложно. В хлипком общажном туалете, упираясь носом в слегка колючие короткие волосы, остатками пьяного разума Дима вдруг осознал: — Подожди, ты... — Что? Извини, я не успела особо побриться. — Мне похуй, сколько ты бреешься, боже... Ты рыжая? — Рыжая. Обязательно об этом сейчас спрашивать? Дима понимал, что совсем необязательно, глупо вообще вышло. Но в голове крутилось миллион вопросов: зачем прятать такую красоту? зачем закрашивать такой редкий цвет фиолетовой краской, с которой гоняет половина московских девчонок? Диме пришлось оставить вопросы при себе. Сейчас явно были вещи поважнее. Вроде ощущения на языке и звука чужого рваного дыхания, из-за которого время замедлялось, в голове играла сопливая попса, а мир окрашивался в слащавые розовые цвета. — Почему ты красишь волосы? Не пойми неправильно, мне просто интересно, — спросил Дима через неделю в том же туалете. — Это слишком долгая история, и ты точно не хочешь ее сейчас выслушивать. Давай делом займемся, нас скоро хватятся. Дима понимал, что никто их не хватится. На шумной общажной вечеринке любому понятно, куда и зачем двое внезапно уходят из комнаты. Но когда в тебе уже неизвестное науке количество пива и несколько ершей, а перед тобой самая потрясающая девушка в мире, можно поиграть в Бонни и Клайда. — Кстати, это миф, между Бонни и Клайдом ничего не было. Он был то ли геем, то ли импотентом. — Стоп, что именно я сказал вслух? Дима чувствовал себя носителем тайного знания. Дима чувствовал себя вором, когда засматривался на слегка отросшие корни Оли, цвет которых было почти невозможно угадать непосвященному. И каждый раз задавался вопросом, почему цвет волос Оли — такая тайна. Все встало на свои места в день, когда Дима впервые услышал, как Олежа матерится. — Она моя сестра, уебок! Олежа, наверное, думал, что Дима делает с Олей что-то страшное. Его нельзя было винить — он не был в том злосчастном общажном туалете, не видел и не слышал, насколько обоюдно все происходило. Хотя слава богу, это было бы странно. — Это из-за брата, да? — Мне не особо комфортно об этом говорить. Я просто изменилась и решила, что мне больше нравится фиолетовый. — Извини. — Да забей, все хорошо. — Чтобы ты все правильно поняла, мне очень нравится твой цвет волос. Мне в принципе нравится, что ты самовыражаешься, это круто. — Все нормально, правда. Спасибо, Дим. Через пару лет Оля вернется в съемную квартиру из салона рыжая, как лиса. — Ого, чего вдруг? — Осветлила все к хуям собачьим, перекрасилась в свой натуральный. Заскучала по нему как-то. Дима никогда в жизни не признался бы, что больше всего на свете любил Олины отросшие рыжие корни, Олины рыжие ресницы и рыжие волосы на ногах, когда она решала забить на бритье и надеть джинсы. Его девушка делала то, что нравилось ей, и он не чувствовал за собой морального права этому мешать. — Я люблю тебя. Дима понимал, что будет больше всего на свете любить ее фиолетовые, розовые, синие, зеленые, серо-буро-малиновые волосы, если она снова решит их покрасить. Потому что они уже никогда не будут символизировать что-то травмирующее и трагичное для нее, никогда не будут приносить ей боль. — Я тебя тоже. Но не как Бонни и Клайд.