Мой Бунтарь

— Эйджиро, — зовет господин его. Бунтарь хмурится, не понимает, что значит это слово. — Резать, остро, — хмурится Кацуки в ответ. — Бакуго-сама, — Бунтарь отводит взгляд. Бакуго заглядывается. Полудракон подрос, стал крепче, сквозь загорелую кожу просвечивали мышцы, но сам он был тощий, как щепка — видно сразу, ел одну зелень. Каждый сантиметр его молодого тела привлекает Бакуго. Он сам не верит, что с ним происходит — почему он влюблен в Бунтаря. Кацуки будто попадает в плен этой необыкновенной красоты — его красивые красные глаза, густые длинные ресницы, спина в крупных шрамах, тощее тело и сильные ноги, прямые волосы до плеч красного цвета… все в нем было прекрасно. Бунтарю же становится не по себе от откровенных взглядов господина. — Подойди, — говорит Бакуго. И полудракон идет, его руки сжаты в кулаки. Ему все еще страшно. Он не отпустил еще ту ситуацию. Он тот же истеричный подросток, что и полмесяца назад, и сейчас он едва сдерживает слезы. — Поехали домой, — произносит Кацуки тише. — Дом… здесь, — Бунтарь для показательности отводит руку в сторону. Глаза господина наполняются всепоглощающей злостью, Кацуки без раздумий хватает Бунтаря за голую шею и кривит губы. — Как ты смеешь, я дал тебе жизнь, — сквозь зубы шипит он. — Я пощадил тебя, дал тебе имя, ты, грязное отродье! Бунтарь долго смотрит в чужие глаза, но на глазах полудракона — слезы. Все еще не отучился плакать по пустякам. — Выпороть, — отдает Кацуки сухой приказ, и с упоением смотрит, как Бунтарь хмурит брови, смаргивает слезы. — Нет, — рычит он в ответ. Бунтарь еще подросток. И мечты у него подростковые — чтобы его кто-то понял и пригрел, обнял, но все, с чем сталкивается — это Бакуго-сама, который жесток в своей любви. Бунтарь тянется к нему, как к тому, кто его полюбил, но ненавидит себя за то, что предан ему. Он вырывается и убегает в поле, не помня и не видя себя, по его щекам текут слезы. Почему-то в сознание врезалось это «Эйджиро». Он добегает до перелеска, забирается повыше на дерево и сидит там, жмется к стволу, но мужики ловят его, снимают с дерева и ведут на площадь, сегодня как раз четверг. Его ставят на колени, руки привязывают к деревянному столбу и секут. Секут беспощадно. Мужики, которые завидовали немалой силе молодого Бунтаря, особенно подзадоривали секущего. В тот день площадь не услышала криков и плача Бунтаря. Бакуго еще не раз приезжал в деревню, и только на третий раз Бунтарь откликнулся на «Эйджиро», не нагрубил и его не высекли. Бакуго-сама в тот день улыбнулся, а затем уехал. Коммуникативные навыки Бунтаря развивались, он учил человеческий язык и выражался уже вполне себе хорошо и понятно. Отношения с стариками у него складывались особенно хорошо. Ему нравилось работать, знать, что его работа нужна. Но его манило к господину до дрожи в коленях, он сам не понимал почему. Он знал, что его высекут, знал, что Бакуго-сама лишь немного улыбнется или сделает провокацию, которую Бунтарь обязательно воспримет всерьез. И в следующий раз господин был беспощаден. Он надел грубый кожаный ошейник на шею юноши и приказал слугам грузить. Точнее, Бунтаря привязали к дрожкам. И он шел за повозкой, хоть и яро сопротивлялся сначала, чуть не остановил двойку лошадей своими усилиями, но стоило кнуту хлестнуть Бунтаря по ноге, и он исправно зашагал босиком по дороге. В конце пути, Кацуки выходит из дрожек, хмыкая смотрит на парня, еле плетущегося за бодрыми лошадями. Бакуго-сама почему-то не улыбается. — Готов снова жить со мной? Эйджиро отрицательно мотает головой, и Бакуго вплотную подходит к нему, грубо хватает его подбородок. — Будешь жить со мной, — Бакуго начинает выходить из себя, но уставшему Эйджиро уже плевать, что там господин прикажет с ним сделать. Бунтарь молчит, вырывает подбородок из рук хозяина, и тут же получает пощечину, отголосок этого звука пульсирует в чувствительных ушах, как и щека. Эйджиро начинает скалиться, и Кацуки ударяет его еще раз. Бунтарь лязгает острыми зубами, его трясет от усталости, его ноги сводило от долгой и быстрой дороги, солнце пекло как ошалелое, и он просто не мог по-другому реагировать. Он злиться, он устал и хочет спать и есть. Он стер ноги в кровь, и ему явно не до вопросом господина. — Отстаньте, — губы Эйджиро начинают дрожать, а голос хрипеть. — Отстаньте. Давайте дойдем… я сделаю, что хотите. — Ловлю на слове, — хмыкает Бакуго. — Трогай. Лошади делают шаг, а Бунтарь сдавленно стонет от боли. Он скулит, но продолжает идти. Когда они добираются, Киришима тащится еле-еле, тормозя дрожки и рвущихся лошадей. Когда виден особняк, Эйджиро падает от усталости, и лошади тащат его по земле. Когда Бакуго выходит из дрожек, Киришима лежит и смотрит в повечеревшее небо и плачет, и в Кацуки это зрелище не вызывает никакой жалости. Слуги подбегают к Эйджиро, и Бакуго приказывает им отвязать Бунтаря и залечить раны, говорит непонятное название, от которого слуги удивляются и начинают перешептываться. Кацуки велит им заткнуться и заняться существом, распластанным на дороге. — Как тебя вылечат — иди наверх, — рычит Кацуки. — Я не слышу ответа. — Да, Бакуго-сама.