Сквозь страницы

      Сквозь пожелтевшие от едкого, сигаретного дыма занавески, просачивается удивительно много света. Он играет на лицах двоих малышей и бежит им под пальцы, растворяет краски на белом.       Настырное звучание дверного звонка раздражает слух, заграждает собой касание босых ступней по ламинату.       На миг карандаши перестают скользить по бумаге, прерывают яркие линии.       От стен отражаются несколько громких щелчков дверного замка. Внимание детишек давно приковано к сцене у входной двери.       Заостренные ушки пытаются уловить то, чего не видят глаза. Как любопытство не бушевало б, выглядывать из кухни нельзя — оба знают, они ничего не смогут сделать, а вот пощёчину получить можно.       «Хотя, — думает Ангелочек, — мама никогда не причиняет боли, когда есть другие люди. На улице всем улыбается и держит меня за ручку. Но стоит только войти в дом, где нет посторонних…»       Молчание в коридоре затягивается. Напряжение натянуто, как тетива на луке, что в любой момент может разорваться и ударить, как хлыстом, своими концами по лицам двух женщин.       Карандаш, что замер в сантиметрах от листа, мелко дрожит — Ромашка волнуется и едва дышит. — Не хочу назад. — лишь тихий шепот, и отчаянная мольба во взгляде. Ангелочек скорее читает по губам, нежели слышит её слова. — Ты его убила! — сердце маленького альбиноса пропускает удар, когда за стеной раздается такой знакомый хлесткий звук пощёчины.

Тетива лопнула.

      Ромашка вздрагивает. Поднимает такие большие, от испуга, глаза на друга, и они вмиг наливаются слезами. — Татуированная шлюха! — малыш не видит, но знает, сейчас грубый палец незнакомой тётки тычет в имя соулмейта на маминой ключице. — Мало тебя своего, так на чужих бросаешься?! Красноглазая ведьма! — Что ты творишь в МОЁМ доме. — от её спокойного тона, волосы встают дыбом, а пространство вокруг покрывается ледяной коркой. — Пришла забрать ошибку брата. — «Мне не нравится эта женщина, я не хочу, чтобы она забрала Ромашку.» — думает ангелочек. — Сразу видно, что вы одной породы, что он — хуйло последнее… Нажрался наркоты и утопился, что ты невоспитанная сука — завалила ко мне в дом и трясешь своими сосисками, по ошибке названными руками. — А когда ты трахалась с ним, тебя всё устраивало. — тётка обладает удивительной противным голосом, высоким и визгливым. — Нита! — орёт на всю квартиру. Ромашка жмуриться от крика, закрывая ладошками розовые ушки, и тихонько всхлипывает. — Мне пора. — встаёт с кресла растирает кулачками красные глазки. Делает глубокий вздох и выходит к несносной тётке. — Прощай, Лиэль. — малыш опять не слышит, опять читает по губам. Ромашка больше не поднимает взгляда, тихо выходит из их дома.       Ангелочек выбегает в коридор, за ней, ведь не успевает попрощаться. Не успевает обнять её. Не может сдержать того обещания, что даёт сам себе, когда всю ночь напролёт она рядом тихо-тихо плачет. Но не успевает, мама хватает за плече, и удерживает возле себя, с гордо вздернутым подбородком. — Так нужно. — обращается она к нему. — Так, ты, потаскуха, ещё и мать проклятого. Жаль орден Инквизиторов распался к сегодняшнему времени, они бы и тебя, и твоё отродье сожгли. — Сука. — презренно цедит сквозь зубы и точным ударом ломает тётке нос.       Мама у Ангелочка очень утончённая, красивая и хрупкая, но бьёт больно. Мерзкая грязнословка этого от неё не ожидает.       И несколько мгновений таращится огромными глазами, марает пол кровью и хватает воздух ртом, будто рыба. Не знает, что ей делать. — Тебе никто не давал права говорить гадости о моём ребёнке. Убирайся, пока челюсть цела. — Ебанутая дура. — слышится с хлопком двери. — Убери, пока не засохла. — говорит мама, когда из ванны доносить шум воды, а её рук касается холодный поток из-под крана.

***

      Весеннее, послеобеденное солнце искрится между листьев парковых деревьев, играет на лицах влюблённых. — Пойдём ко мне? — говорит парень, внешность которого является уникальностью. Он — альбинос, и заправляет за ушко непослушную шоколадную прядку своей девушки.       Она согласно кивает на такое предложение. Ведь доверяет альбиносу, больше чем кому-либо, во всём мире. Ведь они знают друг друга ещё со старшей школы.       Её встречает прохлада квартиры. И была проста и аккуратна, как и обычная холостяцкая обитель — без лишних вещей. Но как только открылись спрятанные двери тайной комнаты, она поняла — её парень не так прост, как хочет казаться окружающим.

Пряный запах сухоцветов встретил красноглазую с такой любовью.

      И щемящее чувство тоски нахлынуло так неожиданно, будто большая волна перед штормом. И принесла с собой печаль веков, что камнем улеглась на спине. Боль утраты резала душу на части без ножа.       Молнией, перед глазами начали мерцать воспоминания. Не её теперешние — прошлой жизни. Печальные, изумрудные глаза и кристальные слёзы, что собирались в уголках, и драгоценными камнями резали нежную любовь.       Узловатые пальцы, которые гладят серебряные буквы, и мягкие губы, подарившие последний поцелуй.       Деревянный стул со спинкой оказалась как раз кстати. Перевести дыхание и спрятать всё поглубже.       Два глубоких вздоха, ушей касается мягкие шуршащие звуки. — Что это? — перед глазами, на зелёном шнурке болтается маленький пузырёк. Непонимающий, и слегка растерянный взгляд упирается в улыбку альбиноса. — Твоё имя. — и сам любуется им, будто драгоценностью. — В пузырьке? — сколько удивления скользит в её голосе. — Когда только познакомился с тобой, имя показалось мне удивительным, и я хотел узнать его значение. Перерыл множество источников, перепробовал множество методов и рецептов. — И? — красные глаза так внимательно смотрят, как тонкие пальцы аккуратно вертят крохотную бутылочку, пропуская сквозь неё закатные лучи. — И вот — Цикута — это ядовитое растение, а это её яд.

Молчание

.       Слышно, как солнце садится за горизонт. — Я тебя вспомнил, король Хемлок, а ты? — имя было последним блоком.       Он слетел и сорвал все печати, так странно оставленные господином Временем.       Тот прекрасный вечер в зените Юпитера, та прекрасная ночь и мятная мазь, то кошмарное утро и новая королева, тот проклятый день смерти… — Не может быть… — а её Сумрак одно лицо с Твайзэлом. Только у алхимика глаза были — два изумруда. — Я проклял себя! Но не смог тебя спасти. Я видел твою смерть. Прости, душа моя, и если в этой жизни первым уйду я, твой дракон утопится в собственном горе… — и тот зелёный шнурок с крохотным пузырьком становится подвеской, что так аккуратно обнимает шею. — Если яд блестит, его можно пить.