Во всем виноват рэп

Лампочка продолжает мигать уже минут сорок. Минхо не уверен, у него плохо со временем. На самом деле плохо у него не только со временем, но сейчас это и не так важно. Ебучая лампочка. Когда она уже окончательно потухнет? Это забавно. Про себя Минхо думает так же. Кровать слева снова пустует. И от этого внутри тоже становится как-то совсем пусто. И больно. Обычно собственное существование ощущается как, если бы на ожог постоянно капали лимонной кислотой, не давая ему зажить. Когда Минхо думает о Джисоне – это… Ожог перестает иметь смысл – серную кислоту вливают прямо в глотку, все внутренности дрожат в агонии. Это несправедливо. В жизни Минхо было действительно много несправедливости, но с этим ничего даже близко не сравнится. Безвыходность сдавила легкие, желудок окаменел, вдохнуть не получается. Сердце бешено бьется, оставляя без возможности хотя бы на напускное спокойствие. Паника. Несправедливость. Злость. Отчаяние. Вина. Сука, за что? Где ебучая справедливость? Хотя бы раз. Почему всё должно быть именно так? Почему он? Почему? Джисон не заслуживает этого. Он должен жить. Нет, не так. Он хочет жить, но не может. Ему и шанса такого не оставили. Так почему у Минхо он есть? Разве это справедливо? Это просто ебаная комедия. Он столько раз пытался убить себя, но бесполезно, Господь с ним еще не закончил. Жить. Жить. Жить. И видит Бог, он правда пытался. Гораздо больше раз, чем ощущал лезвий и глотал таблеток. Но это бессмысленно. Минхо перепробовал столько всего, чтобы снова захотеть жить, чтобы снова почувствовать хоть что-нибудь. Из всех развлечений известных в мире он не пробовал, наверное, только прыжки с парашюта и секс с женщиной. Пытался найти хоть что-то, что бы его заинтересовало: еду, место, музыку, фильмы, хобби, друзей, работу. Себя. И макраме пробовал. И вязание крючком. И спицами тоже. И пилатес. И боулинг. И психологов. И дневники. И таблетки. И снова психологов. Снова таблетки. Настолько отчаялся, что даже, блять, рэп пробовал. Не ощущал ничего кроме притворства. Неинтересно. Неискренне. Ценности не имеет — не откликается ничего и никто. Его мозг отравлен изнутри и с этим уже ничего не поделать, как не пытайся исправить – процесс уже запущен – его не остановить, его не притупить. Непригоден для существования. Это считается слабостью? Он слабый? Господи Боже, как же ему уже плевать. Он проверил всё и знает, что безнадежен. Он больше не может бороться. Не хочет. Устал. Минхо не понимает, что именно с ним не так, чего он хочет. А хочет ли хоть чего-то вообще? Хочет. Забрать его болезнь. Сделать что-то хорошее напоследок. Джисон заслуживает жить. Джисон хочет жить. Джисон должен жить. Минхо – нет. Невероятно больно каждый раз слышать, как его сосед по палате рассказывает о своих планах на будущее. Зная, что этого будущего у него нет и никогда не будет. Но всегда умалчивая эту часть рассказа. Тускнеющая надежда в чужих глазах убивает сильнее, чем любая связанная Минхо петля. Минхо соврет, если скажет, что Джисон не заслуживает жизни больше любого на этой дурацкой планете. Возможно, это неправильно. Все заслуживают жизни одинаково и всё такое. Плевать. Просто похуям. Почему, если все имеют равные права, то умереть должен именно Джисон? Джисон, который хочет жить больше всех, кого когда-либо знал Минхо. Джисон, который с такой страстью в глазах рассказывает о том, что ему интересно. О том, что он любит. О том, где бы он хотел побывать, какую еду хотел бы попробовать. Что хотел бы сделать. Хотел бы, но не успеет. Минхо больно. Безумно больно. Сердце ноет так, будто его обглодала черная мамба и оно качает яд по всему организму, заставляя органы дрожать, а конечности леденеть. Желудок замирает, тысячи иголок ощущаются слишком четко. Сделать вдох не получается. Минхо не верит, что так он ощущает моральную боль. Джисон чувствует это же, но в разы сильнее. Интересно, больнее ощущается физическая или ментальная боль? Минхо не хотел бы, чтобы Джисон знал. Но он знает. А Минхо нет. Несправедливо. Нечестно. Так быть не должно. Сердце вот-вот взорвется от укусов этой змеи, избавив его наконец от мучений. Минхо страшно. Он знает, что Джисону осталось совсем недолго. Джисон все чаще находится за пределами их маленького, но такого важного собственного мира, все реже разговаривает. Больно. Минхо так хочет ему помочь. Так хочет, но не может. Никто не может. Несправедливо. Несправедливо. Несправедливо. Безумно больно. Джисон не ест. Джисон не спит. Джисон не шевелится. Джисон даже дышит через раз. Минхо страшно. Очень страшно. Отчаяние своей костлявой рукой вцепилось ему в горло, сковало сердце, проникло в мозг. Джисон выглядит совсем плохо. Кожа бледная. Серо-синяя в крапинку. Кости торчат через больничную одежду, волосы редкие и с проплешинами. Но хуже всего то, что он больше не улыбается. Не разговаривает. Его глаза больше не горят той жизнью, что так полюбил Минхо. Измученные, опухшие, усыпанные красными пятнами от безостановочных рыданий. Джисону страшно, и Минхо это чувствует. Чужой страх наслаивается на собственный, и он ничего не способен сделать с этим. Хочется разбить голову о бетонную стену, впитавшую в себя столько чужой боли. Джисон свернулся в клубок, лежа спиной к нему. Он плачет, очень старается, чтоб никто не услышал. Но Минхо слышит. Он больше не может. Это просто невыносимо нахуй. – Знаешь… – Джисон замирает, – Больше всего в своей жалкой, тупой жизни я благодарен за то, что мне представилась возможность узнать тебя, – Минхо криво улыбается и очень старается не разрыдаться. Делает глубокий вдох и молчит с минуту, – Прозвучит отвратительно пафосно и сопливо, но ты правда должен это знать. Причина, по которой я прекратил попытки… Попытки научиться делать разрез пирога на себе и плести узлы – посмеивается и трет шею. Он ненавидит говорить об этом всерьез, – это ты. Я так сильно злюсь на весь ебаный мир за то, как всё вышло. Я столько искал хоть какой-то смысл, но кто же, сука, знал, что мои жалкие потуги покончить со всем приведут меня к тому, из-за кого я почувствую, что на самом деле хочу жить. Это пиздец как смешно. Типа, по-настоящему жить, понимаешь, Джисон? Просто по-другому. Так, как до этого никогда не жил. С тобой. Я только недавно понял, что никогда не ощущал любви от других, и сам тоже не любил. Но сейчас я уверен. Для меня любовь – это ты, Джисон, – Минхо переходит на шепот и надеется, что снижение децибел поможет скрыть то, насколько он разбит, – Да, я придурок, а это всё ещё слишком сопливо и громко. Я придурок и смог признаться себе в этом только сейчас. Я хочу, чтобы ты понимал, как много делаешь для меня своим присутствием. А сам я понимаю, что твое отсутствие лишит меня всего. Да, я знаю, эгоистично сейчас вываливать всё это на тебя, но, Джисон… Я так сильно хочу, чтобы ты действительно знал, – снова улыбается и молчит. Дольше, чем в прошлый раз. Но снова делает глубокий вдох и продолжает, уже не имея возможности сдерживать слезы и дрожь в голосе, – Я люблю, когда ты рассказываешь мне обо всем, что узнал, смотря очередную документалку. Люблю слушать твои истории из жизни. Люблю слушать твои дурацкие шутки. Люблю, когда мы молча слушаем твой плейлист. Люблю, каким эмоциональным и искренним ты можешь быть. Люблю, когда ты делишься чем-то очень личным со мной. Восхищаюсь твоим доверием к такому как я. Люблю, когда ты делишься сюжетом очередного идиотского сериала и жалуешься, какие же главные герои тупые болваны, – Минхо легко посмеивается. Тяжело. Как же это всё, сука, тяжело. Слезы льются с новой силой, – Люблю то, насколько ты живой. Настоящий. Люблю… Я… Мне больно слышать, как гаснет надежда в твоем голосе, когда ты делишься планами на будущее. Мне больно, но я восхищаюсь тобой, Джисон. Ты самый сильный из всех, кого я когда-либо знал. И… на твоем месте я, вероятно, ненавидел бы себя. Ведь у меня есть возможность жить, но я совсем не ценю ее. А ты… Джисон, мне так стыдно перед тобой. Я не понимаю, как ты продолжаешь мне так ярко улыбаться. Смотреть с таким теплом и слушать мои шутки, которые еще тупее твоих, – Минхо снова улыбается. Как же больно, – Я понимаю, что все мои слова бессмысленны, и я ненавижу говорить что-то подобное, но, если бы у меня была возможность – клянусь – я бы забрал твою болезнь себе. И ты прожил бы ту жизнь, которую так хотел. Это сделало меня бы самым счастливым. Я… Господи, как же тупо. Эти слова совсем ничего не стоят. Прости меня, Джисон. Я больше всего… – если бы он сейчас делал сальто с утяжелителями на ногах и веревками на руках, было бы проще, чем говорить и чувствовать, что его слова ничего не изменят, – больше всего на свете хочу, чтобы на твоем месте был я. – Минхо… – Джисон всхлипывает, но продолжает лежать в том же положении, – ты такой глупый. Тебе не должно быть стыдно и ты ни в чем не виноват, понимаешь? Даже если ты не говоришь мне о своих причинах, я верю, что они есть. И я искренне хочу, чтобы их не стало. Прости меня. Прости. Мне так жаль… – его начинает трясти еще сильнее, – что ты чувствуешь все это. Я не хочу бросать тебя, но… я правда не могу ничего сделать. Я так сильно хочу жить. Я… И я хочу, чтобы ты жил. Мы жили. Вместе. Прости меня, пожал- Минхо не выдерживает, встает со своей кровати и ложится на соседнюю. Осторожно прижимается со спины и обвивает дрожащее тело Джисона руками. Лежат, резонируют вместе. Холодно и безнадежно. Бессмысленно. Они обречены и оба понимают это. Пытаются согреть друг друга своим холодом. Молчат. Минхо так хочет защитить его. Спасти. Уберечь. Сука, сделать хоть что-нибудь, чтобы облегчить его страдания. «Пожалуйста, если есть какая-то возможность, если есть во вселенной что-то, пусть Джисон будет здоров. Пусть он проживет самую счастливую жизнь. Перестанет чувствовать боль, которой совсем не заслужил. Пусть это буду я, только не он. Я хочу забрать его болезнь, увидеть его искреннюю улыбку. Пожалуйста.» Глупо. Жалко. Самонадеянно и по-детски. Но это всё, что ему остается. Последнее, что чувствует Джисон прежде, чем заснуть – поцелуй на своей макушке и чужие холодные руки на своих собственных. Минхо – режущую боль. Теперь не только в сердце, но и в голове. Не только морально, но и физически. Он улыбается. Снег покрывает крыши домов, машины проезжают под окнами, весь мир куда-то торопится. Наверное, боятся не успеть хотя бы что-то успеть. А он больше не боится. Не торопится. Не чувствует боли. Теплые слезы бегут по вискам. Он улыбается и закрывает глаза. Так спокойно. Судьба никогда не была к нему благосклонна, но сегодня. Сегодня она его услышала.