Больше никогда

      Ойкава не чувствует ничего кроме леденящего душу холода. Искры огня в камине отражаются в радужке карих глаз, и он тянет руку, заранее зная, что не ощутит ничего кроме всполохов воздуха, которые должны быть горячими. Так было всегда, сколько он себя помнил. Сколько бы он ни прятал ноги в тëплые носки, сколько бы ни кутался в махровый плед с головой и сколько бы ни дышал холодным воздухом в ледяные ладони, теплее ему не становилось. На самом деле, он и не знал, что такое тепло. Как можно знать о том, чего не чувствуешь? Его всегда предостерегали: «Тоору, не делай воду слишком горячей, это тебя обожжëт», «Тоору, не трогай утюг, останется ожог», «Тоору, не садись слишком близко к камину и не трогай прогоревшие углиугли». От касаний с предположительно горячими предметами действительно оставались ожоги, кожа неприятно краснела, порой покрывалась волдырями, которые лопались и оставляли тëмные шрамы. Неприятное пощипывание, сжирающее кожный покров – это и есть всеми любимое тепло? Если да, то Тоору не горел (ироничный смешок) желанием испытывать это чувство, так что будь его горячий соулмейт проклят сто раз. Так он думал до последнего года средней школы.        Волейбол стал его теплом. Он не знал наверняка, но было что-то особенное в чувстве, которое он испытывал, находясь на площадке, проводя ладонями по шероховатости панельной кожи мяча. Стремление совершенствоваться, быть лучшим разгоняло, казалось, замëрзшую кровь по венам. Поэтому, стоя на очередном матче, Ойкава не сразу понял, что изменилось с приходом другой команды в зал. Будто сам воздух стал другим, Ойкаву забил мелкий озноб. Кожа покрылась россыпью мурашек, пульс забился в висках, оглушая. Тоору упирался ладонями в колени, смотрел на капли пота, градом стекающие с его лба на паркет площадки, и думал, что сейчас умрёт. Руки ощущались размякшими, всё тело чужим и... тëплым? Наверное, это чувство, ранее незнакомое Тоору, все люди называли теплом. Он ощущает руку тренера на плече, слова долетают до него, будто через толщу воды. Ему нужно играть, он нужен своей команде, но сейчас он не нужен самому себе. Будь проклят его соулмейт ещё сто раз за его существование и появление в этом зале. Ойкава поднимает голову, утирает лоб тыльной стороной ладони и оглядывает вторую половину зала, кивает тренеру, уверяя, что с ним всё нормально. Новые ощущения понемногу отпускают его, дышать становится легче, но тело всё равно неприятно покалывает под одеждой.        В тот день он впервые столкнулся с глубинным, безразличным взглядом своего соулмейта. По другую сторону площадки стоял он — Ушиджима Вакатоши. Ещё юный парень, но такой невероятно уверенный в себе и своей силе, что Ойкаве невольно становилось не по себе. Его способности уже тогда были впечатляющими, а это времена средней школы. От расчëтливо-оценивающего взгляда у Ойкавы сжимались лëгкие, и возникало желание отправить подачу в это чересчур беспристрастное, для пока ещё ребёнка, лицо. Неприязнь к этому ледяному выскочке забилась в его душу последним мячом, упавшим на их половину площадки и ставшим для них поражением. Пожать руку Ушиджиме Вакатоши после матча было ошибкой. Он внезапно понял, почему ему не разрешали ворошить угли рукой. Грубая кожа большой ладони ощущалась горячей, и ему казалось, вырви он руку из чужой хватки, и на ней появятся волдыри как от раскалëнных углей. Лëгкие наполнил горячий воздух, горло сжалось от накатившей внезапно тошноты, смотреть на удивление, сменившее безразличие на чужом лице, было невыносимо. Он не помнил, как отпустил чужую ладонь и сорвался из зала с ясным намерением никогда не видеть своего соулмейта. Это всё было ошибкой: этот природный парадокс с соулмейтами, который он ненавидел; его отвратный соулмейт, который выглядел как самый холодный айсберг в самом холодном океане, являясь при этом единственным человеком на планете, который может его согреть. Ойкава бьëт кулаком кафель в туалете, прислоняется лбом к родному холоду, прячется от удушающего тепла, догорающего на кончиках пальцев.  Ушиджима Вакатоши – сбой в системе его жизни, и он просто не позволит ему быть рядом.       Если в детстве он желал своему соулмейту быть проклятым сто раз, то сейчас, подавляя тошноту после проигрыша в матче, он решительно не хотел проиграть в битве своей судьбе и желал тысячу раз быть проклятым Ушиджиме Вакатоши.        Последующие пересечения на соревнованиях только укрепляли уверенность Тоору в его решении. Судьба просто решила посмеяться над ним, это было очевидно. И Ойкава не хотел сдаваться ей и безнадëжным попыткам Вакатоши переманить его в Шираторидзаву. Из просто раздражающего соперника Ушивака за несколько лет смог подняться в глазах Ойкавы до ненавистного упрямого гордеца, который не воспринимает отказы. Если бы Тоору платили каждый раз за то, что он слышал «Ойкава, переходи в Шираторидзаву», то он бы уже был как минимум миллионером, а если бы ему платили за каждое закатывание глаз только при виде Вакатоши, то он бы точно стал миллиардером. Жаль, что ни то, ни другое мероприятие в его жизни никто не спонсировал. Его раздражали попытки Вакатоши поговорить с ним, пересечься в коридорах на соревнованиях, коснуться.  Он шарахался от этих попыток как от огня, хотя почему «как», Вакатоши и был его огнём, от которого он пытался убежать. Находиться рядом с Ушиджимой было физически невыносимо, тело реагировало красными пятнами тепла на разных участках кожи, лёгкие болезненно обжигал воздух, который становился горячим, стоило Вакатоши заговорить с ним. Может он неправильный соулмейт для него? Мама всегда говорила, что нежные чувства к родственной душе должны согревать, и ощущения эти приятнее всего на свете. Возможно, проблема было в том, что никаких нежных чувств Ойкава к нему не испытывал? Поэтому ощущал только жгучую ненависть и болезненно горел от его присутствия. Тогда почему Вакатоши всё ещё пытается говорить с ним? Разве ему не болезненно находиться рядом? Вопросы ворохом мыслей кружили в его голове, Ойкава не знал на них ответа, да и узнавать не хотел. Ведь это угрожало откровенным диалогом, нет уж, легче убить себя на месте, чем говорить с Ушиджимой о том, что он там чувствует и почему упорствует. Нет, Ойкава мог понять почему, но почему? Ответа он не получил, но точку в их одностороннем нелепом разговоре всё же поставить смог.       Если сейчас спросить у Ойкавы, кого он проклинал больше, чем Ушиджиму, он бы ответил, что человека, который распределил команду Шираторизавы в раздевалку, которой до их приезда пользовалась команда Аобаджосай. Конечно, тот человек не виноват, что Ойкава случайно оставил в шкафчике олимпийку своей формы, но ненавидеть себя ещё за это было более чем утомительно. Он помнил, как вздохнул, прежде чем открыть дверь раздевалки и пройти к злосчастному шкафчику. В раздевалке было тихо, еле слышно капало в душе.        «Значит, кто-то ещё остался», — подумал Ойкава, открывая шкафчик, в котором была его олимпийка, молясь, чтобы этот «кто-то» вышел после того, как он покинет это помещение.        Олимпийки в шкафчике не было, зато была форма с ненавистным ему номером 1. От злости Ойкава захлопнул дверцу и почувствовал, как его тело в очередной раз пробивает тëплым ознобом.  — Ты, наверное, это забыл, — Тоору не нужно было оборачиваться, чтобы знать, кому принадлежит этот голос, да и реакция тела никогда не давала соврать.        Вакатоши для своих габаритов был необычайно тихим, настолько, что Ойкава даже не услышал шагов за своей спиной. Он не хотел оборачиваться, не хотел видеть его и снова задыхаться от удушающей жары. Ойкава почувствовал волну тепла рядом с рукой, будто оцепенел, потому что почувствовал движение чужой руки, но вместо прикосновения, нащупал ткань своей олимпийки в ладони.  — Я уважаю твою силу, Ойкава, но не твою глупость, — низкий голос Вакатоши так близко, что он чувствовал тепло его дыхания на затылке. — Ты игнорируешь меня сейчас, но потом… Хочешь, чтобы твоё сердце остановилось от холода к 25 годам? Ты же знаешь о процентном соотношении смертности тех, кто не находит соулмейтов?  А мы… — Нет никаких «мы»!  — Ойкава разворачивается, видит как всегда беспристрастное лицо Вакатоши, и это его обжигает. — Я никогда не буду с человеком, который называет мои принципы глупостью, который говорит о наших возможных отношениях как о данности, я… —  горло сжимается от накатившей тошноты, голова кружится, и его ведёт в сторону. Вакатоши взволнованно делает шаг вперёд, и Ойкава бьëт его ладонью по голой груди, ещё чуть влажной после душа.  — Я тебя ненавижу! — кричит, заглушая стук сердца в висках, игнорируя красный ожог на руке и согнувшегося от боли Вакатоши.        Ноги ощущаются ватными, когда Ойкава выбегает из раздевалки, мир вокруг сужается до пульсирующей боли в руке. В туалете Тоору заливает ожог холодной водой. Рука горит, и он чувствует, как слезает верхний слой кожи. Слёзы выступают на глаза непроизвольно, сердце сжимается от невыносимой боли, воздух, всё ещё горячий, обжигает, не давая вдохнуть. Ойкава цепляется руками за холодную раковину, олимпийка, которую до этого он неосознанно сжимал в руке, падает на пол. Тоору опускается за ней, упирается коленями в кафельный пол и не чувствует в себе сил подняться. Поднимает олимпийку здоровой рукой, бирюзовые буквы расплываются в пелене слёз, Ойкава комкает ткань пальцами, кутает обожженную руку, потому что не хочет видеть её, не хочет чувствовать болезненную пульсацию, которая отдаёт во всём теле. Ткань неприятно липнет к облезшей коже, легче не становится. Ойкава прижимает руку к груди, жмурит глаза и хочет исчезнуть в эту секунду. Быть таким разбитым, рыдать от боли и злости в туалете, в который может зайти любой человек и увидеть его таким, не иметь сил подняться с пола. Жалко. Он не знает, через какое время его находит Иваизуми. Он не говорит ни слова, подхватывает его под руки и поднимает, придерживая за спину, помогает идти. Ойкава всю дорогу до медпункта плачет ему в плечо, так и не находит в себе силы что-то сказать.        Больше они не встречались, Вакатоши остался еле заметным шрамом от ожога на левой ладони, и для Ойкавы до сих пор остаётся загадкой, почему тогда он ударил его левой рукой, но благодаря этому он быстрее вернулся к волейболу. Жизнь не закончилась после проигрыша на отборочных, жизнь не закончилась после окончания школы, жизнь не закончилась после переезда в Аргентину. Наоборот, она закрутила его калейдоскопом цветастых событий, увлекла в бешеный поток стремления к мечте и становлению лучшей версией себя. Время и расстояние притупили  в Ойкаве ту жгучую ненависть, которую он когда-то чувствовал к Вакатоши. Сейчас он смутно вспоминал причину зарождения той ненависти, что была для него такой же привычной как волейбол или ощущение бесконечного холода. Да, Вакатоши был упрямым, невыносимым гордецом, но и Ойкава в то время был не лучше. Сейчас былые чувства были не более чем отголосками прошлого, за которые Ойкава продолжал неосознанно цепляться, не в силах отпустить.       Счастливая жизнь Ойкавы идёт прахом на одном из важных матчей, когда у него буквально стынет кровь в жилах, и прямо с площадки его увозят в больницу, пуская по венам разогревающие растворы. Ойкава всегда думал, что привык к постоянному холоду. Он ошибался. Облако пара при дыхании не пугало его, но посиневшая кожа, которая теряла всякую чувствительность, и боль при каждом тяжёлом ударе сердца доводили его до панических атак, которые только усугубляли положение. Врачи смогли стабилизировать его состояние до прежнего, но не обещали, что это не повторится вновь, из-за возникших проблем с сердцем на тренировки и матчи его не допускали. В один миг стекло калейдоскопа его жизни покрылось морозным инеем и лопнуло осколками вовнутрь, обращая цветные картинки в иллюзии. Он снова вспомнил почему ненавидел Вакатоши. Он был его судьбой, от которой зависела его жизнь. Зависеть от кого-то, зависеть от Вакатоши, не иметь власть над собственной жизнью при всём своём желании и только сейчас настолько остро осознать это. Обиднее было от того, что он больше не мог винить Вакатоши, не мог ненавидеть его за то, что он тоже был заложником судьбы. Скорее всего в этот же самый момент Ушиджима где бы он ни был страдал не меньше него. Вспоминая их последний разговор, Ойкава осознаёт, что Вакатоши был прав. Что он будет делать когда его сердце начнёт замерзать? Тогда это казалось чем-то далёким и несуществующим, но сейчас, выпуская пар в подушку и считая слишком медленный ритм своего сердца Ойкава не знал что ему делать. Искать Вакатоши на другом конце Земли? Ехать к нему, чтобы согреться? Чтобы не умереть? Ойкава не выходит из дома несколько дней, Иваизуми порывался прилететь к нему из Калифорнии, но Тоору отговорил его, объяснив, что он всё равно ему ничем не поможет, а только прибавит чувства вины и ненужных сожалений. Поэтому, когда Ойкава слышит звонок домофона, он в замешательстве, никто кроме Иваизуми не знал и не мог знать его адрес. Ойкава в экран домофона смотрит с опаской и сначала не понимает, кто стоит перед его домом: бритые красные волосы, острые черты лица и опущенные большие глаза. Ойкава  с трудом узнал в нём Тендо Сатору — сокомандника Ушиджимы. Что он здесь делает? Тем временем Тендо настойчиво дважды жмёт на кнопку вызова, и Ойкава сдаётся, пускает его в дом, встречая на пороге.  — Ты же тоже начал стремительно помирать? — Тендо прямой как рельса, ни «здрасте», ни «до свидания». Под глазами у него залегли круги, а лицо выглядело уставшим, Ойкава не был дураком, чтобы не догадаться в чём дело. — Можешь не отвечать, сам вижу.       Ойкава действительно выглядел не лучшим образом: начал терять вес, места, где с кожи прошли посинения от обморожения, выглядели серыми, и хоть он ходил в закрытой одежде, это было видно по его лицу, глубоким синякам под глазами, впалым щекам, да и дышал он всё ещё как паровоз — облаками пара.  — Слушай, мне плевать на ваши старые разборки с Ушиджимой, — он устало вздыхает и проводит рукой по коротко бритым волосам. Рука у него слегка подрагивает, хотя выглядит он уверенно, в себе он не сомневается, как минимум, потому что уже стоит здесь, перед Ойкавой на другом конце Земли, неизвестно как узнав его адрес, а вот в Ойкаве и его ответе… Хотя, глядя сейчас на Тендо, Ойкава почему-то уверен, что не согласись он на любые его условия, и тот скрутит его, не моргнув и глазом, не для этого он вытерпел такую дорогу, наверняка наперевес с Ушиджимой в нелучшем его состоянии, чтобы слушать глупые препирания. — Он чуть не сгорел и я не позволю случится этому снова. — Как ты узнал мой адрес? — невозмутимо ответил Ойкава, ему нужна была отсрочка до того момента, когда Тендо прямо скажет, что Вакатоши здесь, в Аргентине, что им надо увидеться, встретиться, поговорить.  — Хината сказал, — пожал плечами Сатори.       «Точно, Хината», — Ойкава мысленно ударил себя по голове, и отметил пунктик о том, что больше никогда и ничего не будет доверять Хинате. — Если это всё, что тебя интересует, то собирайся, я отвезу тебя к Ушиваке, — увидев, что Ойкава хочет что-то возразить, Сатору раздражительно потёр переносицу, — я умоляю тебя, давай без сцен, я не для этого терпел бесконечные перелёты, если захочешь поистерить, истери с Вакатоши, когда я буду спокойно отсыпаться в номере.        В этом раздражительном тоне Ойкава только сейчас уловил ноты французского акцента. За кого он его принимает? Ему что, всё ещё 17 по его мнению? — Я никуда не поеду не потому что, — Ойкава глубоко вздохнул и почувствовал колющую боль в сердце, сдержался, чтобы не приложить ладонь к груди. Он не произносил его имя несколько лет, и сейчас срывать его с языка было чужеродно, — не хочу видеть Вакатоши, а потому что я не хочу ехать в отель. Привези его ко мне, или пусть сам едет на такси. Я буду ждать вас или его одного, не важно. И к твоему сведению, я не дурак и понимаю ситуацию в которой мы оказались, я не откажусь от своего шанса на жизнь.        Тендо улыбается, и кажется лицо его становится светлее. Он кивает, соглашаясь на его условия, лишь бы уже отпустить эту ситуацию и отдохнуть. Он уезжает, а Ойкава не знает, что ему делать. Бестолково ходит по квартире, переставляя вещи с места на место, несмотря на то, что он затворнически сидел дома несколько дней, его квартира в полном порядке, но это потому что он вылезал из кровати только чтобы сходить в туалет и раз в сутки забрать готовую еду у двери, которую оставил курьер. В конце-концов вымотанный ходьбой Ойкава лёг на кровать, прикрыл рукой глаза, размышляя обо всём и ни о чём сразу, и сам не заметил, как уснул. Проснулся от короткого звонка в домофон, который эхом раздавался в стенах квартиры. Подскочил так резко, что согнулся от очередной боли в сердце, медленно опираясь рукой о стену, пошёл открывать дверь. В экране домофона Вакатоши выглядел непривычно растерянно, всё время оглядывался, будто собирался сорваться и убежать в любой момент. Ойкава открыл дверь дома, затаив дыхание, увидев как Вакатоши исчезает в открывшейся двери, нерешительно вышел в коридор. Он слышал его неторопливые шаги за поворотом и уже чувствовал, как постепенно нагревается воздух вокруг.        Увидеть Вакатоши сейчас было волнительно, Ойкава почувствовал влагу на ладонях — оказывается его ладони могут потеть. Ушиджима появляется в коридоре, и Ойкаве становится больно дышать от постепенно участившегося сердцебиения, ему приходится опереться рукой о стену. Вакатоши, подняв взгляд на Ойкаву, тоже выглядит необычно обеспокоенным, он проходит коридор меньше чем за минуту и глубоко кланяется Ойкаве.  — Прости за внезапное вторжение, — Ойкава видит только подрагивающую макушку и широкую спину Вакатоши и ему хочется рассмеяться. — Всё нормально. Проходи, — Ойкава открывает дверь и вопреки правилам гостеприимства заходит первым, наблюдает как Вакатоши закрывает за собой дверь. По расправившимся плечам видит, что он чувствует себя непривычно комфортно в широкой прихожей.       Ойкава оставляет гостя разуваться, а сам идёт ставить чайник и включать кофемашину, потому что не знает, что будет Ушиджима, и почему-то пока что не решается спросить. Существующая стена недосказанности между ними толщиной в несколько лет сковывает пребывание рядом неловкостью. Ойкава забирает свою чашку кофе и, только когда слышит шаги позади себя, спрашивает: — Чай или кофе?  — Чай.       Вакатоши садится на барный стул позади Ойкавы. Кофемашина шумит, завершает промывание, заглушая звуки их чересчур громкого дыхания, Ойкава больше не дышит паром. Тоору берет свою чашку и, только когда подносит её к столу, начинает ощущать, что она горячая. Чашка шумно опускается на стол, расплёскивая часть содержимого, Ойкава судорожно сжимает и разжимает пальцы. Вакатоши вскакивает, пытаясь понять что ему нужно сделать, он понимает, что Ойкава обжёгся, потому что стал чувствовать тепло в его присутствии. Всё ещё растерянный он сжимает руку Ойкавы в своей. — Прости, — он чувствует свою вину за то, что тот обжёгся. Но теперь, осознавая, что дотронулся до Ойкавы без разрешения, выпускает его руку из своих, снова виновато кланяется. — Прости я…       Ойкава смеётся. Прикрывает рот тыльной стороной ладони и смеётся, оперевшись о барную стойку, чтобы не упасть от смеха. Вакатоши поднимает на него недоумевающий взгляд. Смех Ойкавы звучит так же задорно, каким он его помнил со старшей школы, когда однажды случайно услышал, как он смеётся со своей командой. Он никогда ему не улыбался, его максимумом была ехидная неискренняя ухмылка. Поэтому сейчас, глядя на Ойкаву, уставшего растрёпанного, видимо после сна, но хохочущего так искренне, до покалываний в животе, Вакатоши не дышит — боится спугнуть. Он вспоминает какой холодной ощущалась рука Тоору пару секунд назад и чувствует как собственная температура тела приходит в норму, он больше не горит изнутри.  — Знаешь, что я подумал в первый день, когда увидел тебя? — спрашивает Ойкава, пытаясь отдышаться от внезапного приступа смеха и вытирая уголки глаз от выступивших слезинок. — Что не может такой ледяной айсберг быть единственным человеком в мире, способным меня согреть.       Позади него дзынькнул электрический чайник, оповещая о том что он согрелся. Ойкава повернулся к Ушиджиме спиной и хотел взяться за чайник, но тот опередил его.  —Давай я сам.       Ойкава поднимает руки в знак поражения, улыбается мягко и достаёт Вакатоши кружку.  — Я думал, ты солнце, — сказал Ушиджима, наливая в кружку горячую воду и не глядя на Ойкаву. — Что?  — Ты сказал, что подумал, что я айсберг, — он пригубил кружку с чаем и повернулся к Ойкаве, теперь смотря на него открыто, впервые не опуская взгляд. — Я говорю, что подумал, что ты солнце, я не ожидал, что ты будешь моим соулейтом, ты выглядел как тот, кто отдаёт тепло, а не как тот, кто постоянно чувствует холод.       Чашка Ойкавы начала остывать, он обхватил её руками, грея кончики пальцев о тонкую керамику. Он спрятал свою улыбку за ободком чашки, коснулся губами горячего кофе, впервые чувствуя тепло напитка: «Солнце, значит». — Горячие напитки такие вкусные, — протянул Ойкава, прикрыв глаза.       Ему было хорошо. Присутствие Вакатоши не обжигало, не вызывало приступы злости и пылающего удушья. Он наконец-то мог нормально дышать и прислушиваться к размеренному сердцебиению. Вакатоши сел напротив него, они не касались друг друга, говорили негромко, будто делились тайнами. Говорили долго, пока Вакатоши не засобирался уходить.  — Вы надолго?  — Тендо улетит завтра вечером, он и так натерпелся со мной. Прилетел из Франции, когда узнал, что меня положили в больницу с постоянной высокой температурой, потом искал твой адрес, ждал когда мне станет лучше, чтобы меня пустили на самолёт да Аргентины. Он заслужил отдых от меня, — Ойкава выжидающе смотрел, явно желая узнать не только про Сатори. — У меня пока нет обратного билета.  — Приезжай ко мне, у нас дорогие гостиницы, а у меня есть свободный диван.       Вакатоши неверяще кивает, всё еще неуверенный в действительности происходящего.        На следующий день Ойкава встречает его уже с чемоданом и даже дружелюбно приобнимает при встрече, усмехается с ошеломлённой реакции Вакатоши, а затем проводит короткую экскурсию по дому, показывает куда можно сложить вещи, где взять постельное бельё и в какую сторону включать горячую воду в ванной. К его удивлению оказалось, что в ту сторону всегда включалась холодная вода, просто Ойкава её не чувствовал.        Контрасты температур поджидали их со всех сторон. Ойкава всё ещё каждый раз удивлённо пил кофе, осознавая, что он горячий. Вакатоши каждый раз вздрагивал, когда открывал холодильник или мыл руки холодной водой. Ойкава заказывал мороженое, показывая Вакатоши его вкус, а Вакатоши в свою очередь готовил ему горячие блюда, которые раньше казались ему безвкусными. Ещё одно открытие для Ойкавы — оказывается в Аргентине было жарко. Раньше это его не волновало, но теперь он понял, почему на него смотрели странно, когда он отказался устанавливать в квартире кондиционер.        Они жили вместе, чтобы узнать как можно больше о особенностях своего нынешнего восприятия внешнего мира. Температуры их тел оставались прежними: Ойкава был таким же холодным, а Вакатоши — горячим. И они пришли к выводу, что это уже нормальное состояние для них. Но Ойкаве всё равно было интересно провести рукой по тёплой коже Ушиджимы, проследить за мурашками, которыми он покрывался от контраста температур. Вакатоши шарахался от его касаний как от огня, хоть и старался это скрыть. Ойкаве сначала казалось это забавным, куда делся настойчивый Ушиджима из старшей Шираторидзава? Но вскоре это начало раздражать. — Я хочу касаться тебя. Тебе это неприятно? — спросил прямо Ойкава, когда они смотрели что-то по телевизору, а Вакатоши лежал, положив голову на его колени. Услышав его вопрос, он приподнялся на локтях и заглянул в его глаза. — Мне приятно. Просто после той твоей реакции, я много думал о том, что действительно слишком навязчив и сам виноват в том, что у меня остался шрам.  — Шрам? — Ойкава глянул на вытянутое потемневшее от времени пятно от ожога на его левой ладони, больше у него ничего не осталось, — покажи.       Вакатоши нехотя стянул футболку, Ойкава невольно задержал взгляд на сильных руках, про себя отметив, что был бы не против, если бы они его прижали к любой горизонтальной или вертикальной поверхности, махнул головой, стряхивая внезапное наваждение. На груди Вакатоши был отчётливый белый с рубцами по краям шрам-отпечаток его руки. Естественно он уже не болел, но выглядел устрашающе. — Но... У меня осталось только пятно, — он протянул Вакатоши левую руку. — Потому что я не ненавидел тебя, Ойкава. Да, был немного зол, но не более, поэтому и обжёгся ты не так сильно, а я потерял сознание от болевого шока сразу после того, как ты выбежал.        Ойкава в ужасе прижал руку ко рту. Вся его ненависть к Вакатоши в тот день осталась шрамом на его груди. Всё то время, когда он в Аргентине пытался вспомнить, за что же он так сильно его ненавидел, Вакатоши каждый день смотрел на этот шрам, вспоминая о чужих чувствах к нему. Мирился с тем, что его соулмейт никогда не примет его из-за своих принципов и ненависти, из-за которой физически не мог находиться рядом.       Тоору сползает с дивана и встаёт на колени между ног Ушиджимы, тот смотрит загнанно, не понимает, что ему стоит делать: — Ойкава, что ты... — Помолчи.       Ойкава прикладывает свою подрагивающую руку к шраму-отпечатку, чувствует кожей чужое горячее сердцебиение, шероховатость ороговевшей кожи, проводит кончиками пальца по рубцам, приподнимается на коленях, касается губами до горячей кожи, извиняюще, пытается перекрыть нанесённый ущерб трепетной нежностью.   — Прости, — шепчет, целует мягко шрам по контуру, и Вакатоши вздрагивает только когда чувствует холодные капли на своей груди. — Ойкава.       Вакатоши приподнимает его лицо за подбородок, заставляет наконец-то посмотреть на себя, склоняется ближе к нему и целует мягко, сминает холодные и солёные от слёз губы, стирает мокрые дорожки на щеках большими пальцами. Думает о том, что целовать Ойкаву вкуснее, чем есть мороженное. Губы у него холодные и мягкие, но в поцелуях его, Вакатоши Ушиджимы, растворяются, превращаются в самую желанную сладость, даже если на них остаётся привкус слёз.        Ойкава растворяет в касании их губ старые обиды, все высказанные холодные слова, выбивает из памяти горячим дыханием на чужой коже. Думает о том, что даже самые сильные предрассудки можно переосмыслить, о том, что даже жгучая ненависть может превратиться в нежные чувства, о том, что всегда есть выбор понять свою вину и попытаться исправить старые ошибки, только бы не было слишком поздно. Тоору отстраняется от горячих губ нехотя, видит как Ушиджима тянется к нему вновь, сам льнёт доверчиво к чужой щеке своей, трётся кончиком носа о висок и шепчет тихое: — Больше никогда. — Что?  — Больше никогда не сделаю тебе больно.  Вакатоши кивает и верит, крепко сжимая Ойкаву в объятиях.