Whatever it takes

В комнате мигает лампочка. Не слишком часто и не слишком раздражающе - так, терпимо. Костя выпускает клубок дыма изо рта, в прострации глядя на стол. Картина маслом: кружевная скатерть, зажигалка, два окурка в стеклянной пепельнице. Еще две глубоких затяжки - и вид дополнится новой деталью. Денек - дерьмо. В целом, дней без дерьма в принципе не было последние годы. Всё похоже на сплошную серую массу - смесь одной человеческой гнили. Костя от современных тенденций не отстает. Если все вокруг опустились - он на всеобщем дне будет среди царствующих. Для этого, в общем, много не надо - пушка покрепче и бессмертие в придачу. Второе в столь нелегкие времена - прямо дар, да. Из любой хуйни выходишь победителем - особенно забавно смотреть, когда курок наставляет какая-нибудь падаль и ждет, что Костя будет лебезить, молить о пощаде. Ха-ха, рассмешили. Если включить телевизор - он разнообразит однородный звук гудящего пустого холодильника. У Кости диетический табачный ужин - больше не надо. А если еще и по телеку идет балет - вообще охуенно, культурненько. Лебединое озеро в самый раз, скрасит вечер. Копошащиеся в голове мысли ничего связного не выдают - всплывают кратковременные желания и тут же ныряют в шумное течение сознания. Екатеринбург цепляется только за одну и взвешивает ее, старается понять значимость. Настроение - никакое, так что занятие в самый раз. Из никакого в еще более херовое - звучит пиздецки отвратительно, просто прекрасно. Костя устало моргает, пытаясь вспомнить, где лежит помятый конвертик. Кажется, где-то в тумбочке, брошен так, словно ценности не имеет и значения в содержимом нет. А это, между прочим, писал он сам, а теперь что? С холодом в глазах он находит под старыми полуживыми книгами искомое, ощущая, как сигарета в зубах доходит до фильтра. Возвращается на место и делает вид, что ничего не произошло, натюрморт не поменялся. «Ночь, улица, фонарь, аптека - бессмысленно лежит письмо». Дальнейшие строчки логически под Блока не ложатся, ну и ладно. Костя кидает окурок в пепельницу, открывая сложенный пополам листочек. «Чувствую странную неловкость, адресуя это послание самому себе. Наверное, годы спустя это щекочущее волнение пропадет из моей груди, потому надеюсь, что повзрослевший я буду к себе лоялен». Костя помнит начало почти дословно, хотя перечитывал его всего раза три. Впервые распечатал в начале века, когда волнения в стране предсказывали радикальную смену эпохи. Тогда он, не лишенный мягкости, грустно улыбался строкам, вспоминая, как маленький мальчик, полный надежд и мечтаний, пером выводил слова. «Очень хочу верить, что я действительно смог добиться всего, чего хотел. Что я не подвел Империю и Государя, что верну служу моему Отечеству». О, это его любимая часть. Прямо-таки анекдот. От написанного, наверное, Николай Второй в усыпальнице перевернулся, от такого-то верного служения. Ну да ладно, проехали. «Каждый новый день означает, что время идет, и светлое будущее не за горами. Обещаю самому себе, что буду славно трудиться и с упованием внимать результатам моих стараний. Екатеринбург - сердце Урала, моя большая ответственность. Задача всей моей жизни сделать это место достойным и великим». В принципе, разрешение вопросов с ублюдками, терроризирующими город тоже в своем роде работа над величием. Например, недавно в районе у водохранилища он с удовольствием глядел, как одного крупного резидента замуровали в быстро застывающем бетоне. Не досуг у Кости, а сказка. «Единственное, пожалуй, о чем мне писать даже в некоторой мере страшно, это о моих глубинных чувствах. Одной частью души желаю, чтобы прекратились мои муки, и я освободился от сердечных страданий, а другой - хочу дальше любить. И моя скромная мечта - быть любимым в ответ». На данном абзаце Костя всегда хочет выпить чего-то покрепче, чтобы не было так погано. Он вновь представляет самого себя, наивным и трепетным, еще верящим, что его чувства заметят, оценят и поймут. В голове гудит от напряжения. «Может, если бумага сохранит мою тайну, мне станет легче? Если так, то будет просто замечательно. Вслух сам себе не могу признаться, что мучаюсь от неправильных мыслей.. От того, что каждый раз, когда вижу Юру сердце почему-то стучит непозволительно резво». Имя выведено особенно старательно. Чтобы было понятно, что к его обладателю испытывают невыразимо нежные чувства. Взгляд Кости останавливается на слове и он тихо произносит его, словно не веря самому себе: - Юра.. Внутри все замирает от одного единственного сочетания букв, такого важного, такого нужного. Сердце уже грохочет не от любви, а от чего-то ноющего. Выпить хочется еще больше. «Я старался не думать о нем, старался отыскать милые черты в барышнях, с которыми довелось беседовать, но в каждой особе женского пола я, признаться, пытаюсь найти моего друга.. Понимаю, что так быть не должно, гляжу на иконы и молю их о моем спасении, молю простить меня. И все равно, засыпая, думаю, когда, наконец, снова увижу Юру». Костя на мгновение откладывает письмо, берет четвертую сигарету и чиркает зажигалкой. Табак бьет в голову, глаза слезятся от дыма. А сколько они не виделись? Года два? Костя не считал специально, пытался похоронить в сознании сам образ Татищева. Потому что стоит вспомнить - все тело прошибает, словно кости ломаются. Берет бумагу обратно. Надо закончить. «Интересно, как дела у Саши? Надеюсь, все хорошо. Недавно сообщили, что скоро с ним мы вновь встретимся. Это меня, несомненно, порадовало. Сейчас он постоянно занят, все изучает политические и военные стратегии, каждый раз когда его вижу после долгой разлуки - становится все выше и благородней, как и сам Петербург. Наверное, спустя годы совсем станет важным человеком - столица, все-таки». С Сашей он не виделся еще дольше, чем с Юрой. Где он сейчас и чем занят - Костя в душе не чает. Облагородился совсем уже, поди. Особенно комично, что писать себе послание в будущее Костя решил после того, как Саша в детстве ему сообщил, что проделал такое для себя. Интересно, он тоже надеялся, что станет великой столицей, или поскромнее амбиции были? «Завершить письмо мне хочется на светлой ноте. Надеюсь, что прочитав его спустя столетия я улыбнусь и буду счастлив от того, что все сложилось как мечтал. Пускай со мной будут рядом Юра и Аня, а с остальным справимся. До встречи, Екатеринбург». Костя курит. По нервам бьют имена некогда близких людей, всех из которых он проебал. Ну ничего, может у Юры с Аней хоть что-то сложится, раз все настолько херово. Сколько не отрицай, легче не становится. Можно прям сейчас, для сравнения, тоже ебнуть такое письмецо в будущее, чтобы охуеть окончательно лет через двести. «Так, ну хотя бы к веку двадцать третьему-то с Юрой нормально поговорили?» Костя вообще сомневается, что он не откинется до этого срока. Не от чужого ствола, а от гнетущей безысходности. Это было его осознаное решение, теперь он пожинает плоды. Оказываюсь, что если отказаться от человека, занимающего все твои мысли, боль никуда не девается. Иногда хочется дать слабину, позвонить, признаться. И пускай хоть че делает, переосмысливает все отношения с Костей, уходит в отрицание. Рационализм берет верх в которой раз. Сигарета еще не догорела, поэтому Костя, держа покрепче в руке бумагу восемнадцатого века, тлеющим краем выжигает имя Юры на ней. Остается дыра. Неправильная и некрасивая, только в который раз напоминающая, что никуда ты, Костя, от самого себя не денешься, можешь не стараться. Просыпается злоба. Кипит в крови. Костя нажимает на зажигалку и подносит к сине-оранжевому огоньку весь листок. Бумага медленно сгорает, чернея. Исчезают в огне слова и надежды, исчезают мечтания о будущем. Исчезают родные, нужные имена. Теперь в пепельнице четыре окурка и уродливый темный уголок письма. В груди все еще давит.