Свечи в темноте

      Что-то тёплое и светлое щекотало нос и ослепляло ещё закрытые сонные веки. Солнце. Она не помнила, были ли зашторены окна.       Она не помнила, как уснула вчера, но помнила, как они уложили Аню спать. Точно воспоминание тень боли прошлась от виска до затылка, но она не была настоящей. Фантом. Сейчас ей казалось, что впервые проснулась выспавшейся за много времени.       Они уложили Анюту спать.       Тёплая и приятная тяжесть на плече была мужской рукой, которую она сжимала во сне в ответ. Длинные пальцы рефлекторно дёрнулись, когда она чуть выпутала свои из них. Как?       Размеренное дыхание позади не дало себя убедить, что это был только сон, и человек, спутавший её голову и сердце, не перебрался загадочным образом к ней в постель. Ей стоило бы возмутиться, но она искренне не могла этого сделать. Не тогда, когда она развернулась и встретилась взглядом с небесно-голубыми глазами. И это не были привычные пуговки дочери, обрамлённые длинными ресничками, а были полные чего-то такого же чуть удивлённого, глаза мужчины, так же развернувшегося к ней лицом. Она не сдержала вздоха волнения.       Вчера ей хотелось умереть от боли, а сегодня она впервые не проснулась одна: и кто был тем, кто оберегал её сон?       Тот, о ком она недели назад не вспоминала, чьё имя только изредка мелькало в мыслях, когда они с Дианой вспоминали школьные годы. На её дороге не было места попутчикам.       Это утро было тихим. Шелест тюли и лёгкий утренний ветерок.       — Выспалась? — ещё сонным и хриплым голосом спросил Матвей.       — Да, — она подложила руку под подушку, потираясь о неё щекой. — Никогда не спала так сладко.       На его лице вместе с осознанием того, что они действительно разделили эти утренние первые минуты рядом, расцвела лёгкая улыбка. Могла ли она не ответить ему тем же?       Желание остаться и лежать вот так, возможно даже вновь заснуть, закутавшись в морской терпкий аромат, как в тёплый плед, было сильным. Ровно как и её смущение.       — Я пойду приготовлю завтрак. Любишь сырники?       — Люблю, — он тоже пару раз моргнул, точно прогоняя негу и возвращая себя и её в реальность. В которой, к слову, не было места разглядыванию друзей сестры.       На часах было восемь утра, и через два с половиной часа ей уже было пора на консультации в школу.       Сырники были хорошей идеей, хотя бы потому, что у неё было пятнадцать минут оправданий на то, чтобы упереться взглядом в размякший творог и подумать ещё раз о том, что бдительность она вчера потеряла знатно. Но и таких болей раньше не было. Ей стоило с этим поскорее что-то сделать.       Детский смех, доносящийся с комнаты, вызвал улыбку, и судя по тому, что он никак не заканчивался, Матвей чем-то знатно увлёк эту девчушку.       Оказалось она просто…       — … боится щекотки. Выяснили экспериментальным путём, — заявил мужчина, помогая девочке сесть за стол. — Особенно пятки.       — Я не боюсь щекотки. Только если вот так, — она сжала пальцы, прищуриваясь. — Мама готовит самые вкусные в мире сырники. Тебе они понравятся.       — Уверен, что так и есть.       — Отдаю на ваш суд, — Лиля передала дочке тарелки и поставила сковородку на деревянную дощечку. — Сейчас достану мёд и сметану.       Аромат был волшебным.       Утро было волшебным.       Утро, где она узнала, что они оба любят липовый мёд и начинают день с двойного эспрессо.       Утро, где он узнал, что можно замедлиться и просто завтракать, не окунаясь с первых минут в работу.       Утро, где первое, что он увидел, это её комната, необычное золотое сияние с полки и рыжее облако под носом. Персиковый аромат, волнующий с каждым днём всё больше.       Казалось, теперь он всегда следовал за ним. Ему было не избежать его. Он не знал пока, что об этом думать.       Но знал, что видеть терзаемые муками черты лица девушки, даже в моменты боли которая искала глазами дочь и пыталась исполнить свой материнский долг, было больно. Она же всегда была готова к обороне. До ужаса боялась отпустить вожжи. Её слезы вчера оплакивали эту «слабость». Он нет, он не считал её таковой.       Он считал её невероятно сильной, Бог знает, что перенёсшей за свою жизнь.       Теперь он это точно знал. Что-то сломило её и поменяло безвозвратно. Но она всё ещё была здесь. В этом городе у неё были друзья, родители либо жили во Владивостоке, или где-то здесь в Москве.       Про отца Анюты он ничего не знал, но мысль, что отсутствие кольца о чём-то могло говорить, от чего-то грела. Эгоистично и абсолютно безосновательно. Куда лучше было бы, если бы этот мужчина сейчас был рядом с девочками и защищал их. Не давал Лиле повода плакать. Дарил голубоглазой и самой смышлёной в мире девочке Анюте целый мир. Он не имел на это никакое право, но он чувствовал то, что чувствовал. Он хотел знать, что всё, что происходило сейчас с ними было бы… было бы чем-то светлым для девушки. Чтобы она улыбалась, как сегодня утром.       И не закрывалась как сейчас, когда они ехали к её работе, до которой он уговорил их с Анютой подвезти.       — Спасибо, что подбросил. Не сильно задержали тебя? — Лиля прижала к себе папки с файлами, выходя из машины и щурясь на ярком солнце.       Матвей махнул рукой, отстёгивая Анюту с детского кресла.       — Не благодари. Про мой рабочий день: он начнётся, когда я его начну.       — Вот как. Твоя принципиальная позиция?       — Моё официальное оправдание опоздать на двадцать минут. — Он кивнул ей, мягко улыбаясь и не зная куда деть руки. Оставил их на руле. — Удачи сегодня.       Она заправила выбившийся из заколки пышный волос, в глазах спокойный блеск изумрудов.       — С Богом, — кивнула она в ответ.       Матвей серьёзно посмотрел на девушку, игнорируя её попытки уйти раньше, чем он закинет на их дальнейшую встречу удочку. Он больше не хотел ждать до танцевальной среды. Он хотел бы сломать этот паттерн и построить новый, где он мог бы узнать её лучше.       И пока не объяснять себе природу такого порыва.       — Лиля?       — Да?       — Я буду ждать звонка.

***

      Ксюша: случайное стечение обстоятельств:)       Лиля: удачное случайное стечение обстоятельств:)       Ксюша: точно! ждём       Погостив у тёти Оли вместе с дочкой, Лиля уже думала ехать домой и провести субботу за сериалом, но как оказалось, Диана с Ксюшей имели на неё другие планы. Рядом с домом тёти Оли была огромная баскетбольная площадка, которую сегодня решили оккупировать муж второй и парень первой. Погода была более чем приятной, и, возможно, ей бы не помешала компания ребят.       Будет ли там Воронцов, она не стала спрашивать, но надеялась, что всё же нет. Возможно, она вела себя неправильно, скорее всего, так и было, но эти идиотские блоки в голове не давали ей дать вещам… Течь своим чередом. А своим чередом значило отозваться на призыв Матвея общаться. Ей нравилось с ним говорить. Нравились его шутки и подколы. Их интеллектуальные бои. Это было весело.       Это было чем-то отрезвляющим.       Но она официально могла признать себя слепой курицей, к тому же упрямой.       Усмехнувшись саркастичным замечаниям по поводу собственной личности, Лиля накинула рубашку и со спокойной душой оставила Анюту смотреть её любимый мультик с дедушкой, выходя к друзьям на улицу.       Дядя Гоша настоятельно просил дать им досмотреть Короля Льва и идти заниматься своими делами.       — Команда мечты! Разве что после двух банок сидра их координация движений слегка нарушена, не находите?       — Кирилл уже забил три мяча.       — Посмотрите на лицо моего мужа, он в полной уверенности, что неотразим, боже мой, — Ксюша покачала головой и кивнула в сторону самого высокого из баскетболистов на поле, и на вопросительно приподнятую бровь которого ответила обворожительной улыбкой. — Ну ферзь.       — Любимый ферзь.       — Есть такое, — согласна вздохнула в сторону Лили Ксюша, положив руку на округлившийся живот.       Что побудило сердце ностальгически совершить кульбит. Носить под сердцем своего малыша это то, что невозможно сравнить ни с чем. Но куда более незабываемый опыт, подумала Лиля, глядя, как каждый раз, когда Ксюша ласково касается живота, на ней — тёплый взгляд её мужа, их немой разговор о любви, это разделять это счастье с любимым человеком.       У Лили подобного опыта не было.       У Анюты не было рядом отца. И будет ли?       Точно почувствовав что-то, Ксюша вдруг подсела к ней, протягивая домашнюю булочку, и Лиля сдержала себя, чтобы не дать слезам скатиться по щекам. Как ей так повезло с ними со всеми? Ох, блин. В последнее время она слишком часто поддавалась эмоциям и не знала, надолго ли с ней это. Новое или давно забытое старое.       — Это очень вкусно, с малиной?       — Ага, Лешина мама научила, — улыбнулась девушка, на мило округлившемся лице появились ямочки. — Порой я не знаю, смогу ли стать такой же супер мамой как она. Она правда знает всё. Я не вру.       — Супер семейка.       — Я люблю свою маму, но… Она не про вот это всё, — Ксюша почесала затылок, немного растрепав волосы. — Она знает, у кого Луна в Козероге и в какие даты надо ходить на стрижки, чтобы волосы росли. А быт? А как стоит говорить с ребёнком? А что нельзя делать? Лиля, это катастрофа! Я буду плохой матерью, я ничего не знаю…       Лиля широко улыбнулась, поддерживающее сжимая её руку. Эти гормоны. Да.       — Ты будешь прекрасной матерью, Ксюша. Хочешь, раскрою главный секрет?       Она тут же закивала головой, став самим вниманием.       Этот момент. Сил, казалось, не осталось, но она ждала этот крик. Вот он. Покажите ей её девочку. От сердца отлегло, слёзы бесконтрольно текли по щекам. Она на её груди, маленькая, пуповина связывает их, и она просто целует свою кроху в сморщенный лобик. Её лобик. Её девочка. Её Анюта. Её бесконечная любовь. Сердце было полным благодарности Господу, что смогла, что подарила жизнь, в этот момент все испытания, что подкидывала ей жизнь, казались решаемыми.       С дочкой, прижавшейся к груди, она чувствовала, что готова на всё.       — Секрет в любви, — Лиля устремила взгляд на розовеющие перья на небесах. — Рецепт прост: просто люби. Этого достаточно. Не бойся.

***

      — Будешь и дальше убивать взглядом грушу?       Матвей отодрал зубами перчатку, бросая её на окно. Зал был не слишком забит в субботний вечер: оно и понятно. Большинство в это время проводили вечер с семьёй или друзьями и не спускали эмоций на ринге и беговых дорожках. Впрочем, во-первых, Лев присоединился к нему сегодня, во-вторых… Он просто давно не ходил на спорт. Неделя была забитой. Последний неприятный разговор с клиентом был пару часов назад, и он давно остыл, это не стоило того. Он не был зол.       — Что? Я в норме.       — Она так и не написала, не позвонила?       — Если ты сейчас не заткнёшься, я надену эту перчатку обратно и подправлю тебе лицо. Сказал же, в норме.       — Ага. Ладно, ты ведь звонил Лексу? Он бы быстро решил вопрос с теми реставраторами. Он любит миндальничать за чашкой кофе.       Матвей согласно кивнул, радуясь, что щепетильную тему с игнором (а это был он) от Никифоровой больше не затрагивали. Он быстро окинул взглядом свободные дорожки. Лекс был золотом в плане коммуникаций с капризными ребятами. С ними они ротики закрывали быстро, не ожидая тёплого приема. Эффект…       — В понедельник отошлём готовый макет.       — Не хочешь завтра со мной на службу в храм?       … неожиданности.       В храм? Матвей глупо смотрел на друга, а Лев как ни в чём не бывало завязывал бинт на руке, ожидая ответа.       На службу в храм. Он не знал, что Лев ходил на службы. И не то что бы он ожидал, что разговор резко свернёт на эту тему.       — Мм, не знаю. Ты пойдёшь?       — Очевидно, раз предлагаю, — посмеялся друг. — Смешной ты, Воронец, когда у тебя шестерёнки в голове быстро начинают работать. Так пойдёшь? В десять часов, на раннюю в семь звать не буду, так и быть.       В последний раз он был в храме… Кажется, это было в средней школе, папа вёз их с братом на футбол, и они проезжали мимо одной небольшой церкви, где в алтаре работал его хороший друг. Они зашли внутрь и немного постояли на службе. Папа сказал поставить свечи и поцеловать икону. Он плохо помнил это, но образ горящих в темноте свечей остался в памяти, и как-будто довольно ярко. Сейчас он воскресил эти воспоминания.       Пойти на службу? Он не знал. Он даже не знал, что были ранние и поздние службы. Точно это было чем-то новым и неизвестным. Он не был воцерковленным, но Рождество и Пасху он отмечал со всеми, к своему стыду, не совсем осознавая глубинного смысла. Как-то не сложилось.       Разговор друга отчего-то засел в голове знаком вопроса. Он сказал, что, наверное, завтра не сможет. Лев не стал настаивать.       Он посмотрел пару серий детективного сериала и написал план на следующую неделю. Сделал привычные действия перед сном. И постарался не ударяться в очередные бессмысленные размышления об упрямой девушке с зелёными глазами. С того утра они не общались, она не хотела видимо. Вчера на приглашения их друзей посидеть у Веты с Захаром она ответила, что не сможет, ровно тогда, когда он подтвердил свой приход. Он был не глупым мальчиком и два плюс два складывать умел. Да только было бы легче от этого?       Пофиг. Он не станет решать за неё. Она тоже была взрослой девочкой и знала, чего хотела. У него же, возможно, была богатая фантазия, если за пару встреч ему показалось, что она тоже чувствует что-то… Что-то такое. Что-то, чему он бы не стал давать название, откуда он знал, что.       Узнать вместе с ним Лиля не горела желанием.       Мужчина отложил беспорядочные мысли в дальний ящик и позволил сну забрать его.       А во сне он устремлял глаза на свод. Белая голубка привела его сюда. Низко летела птичка, и он пошёл за ней. Слепо. Без причин. Здесь пахло ладаном. Здесь горели свечи, а вокруг также ярко светились золотым светом иконы. Вот что он увидел, как только проснулся тогда у Лили в комнате.       Но почему он был здесь?       Почему он звал кого-то, почему не хотел уходить? А голубка всё летала над сводом, пока не села на чьё-то хрупкое женское плечо.       Лев: брат, очень рад. Заеду за тобой через двадцать минут

***

      Храм поразил его своей высотой, масштабностью. Они зашли вместе с другими прихожанами. Перекрестился у входа. Лев рассказал, что писать в записках, а Матвей просто запоминал и делал, как он. Друг не просто пошёл постоять на службе. Сегодня была годовщина со дня смерти его мамы, Валентины.       — Она любила этот храм, меня тут крестили, — шепотом сказал ему Лев. — Пойдём.       Как только они прошли вперед, Матвей почувствовал странное волнение. Возможно из-за того, что впервые слышал пение хора так близко, и мог теперь долго разглядывать золотые своды. Отчего-то вспомнился тихий голос девушки, поющей колыбельную о волшебном городе. Волнение не проходило. Лев дал ему свечу и жестом показал на большую икону Богоматери. Ему надо её поставить. С молитвой, которую он правда не знал. Что он должен был сказать, приложившись к иконе? Стоило ли ему приложиться к иконе и потом поставить свечу или наоборот?       Господи, он точно надаёт Льву, что заранее не объяснил ему что да как, только подскажи, что делать. Так думал про себя мужчина и тут как в замедленной съёмке отчего-то повернул голову к свету, льющемся из окон в левой части храма. А она стояла там, как он, со свечей, в голубом платке и белом льняном платье. У него на мгновение пропала способность моргать, а может и дышать, но это точно была она. Лиля. А рядом, крепко держа маму за руку, стояла прижавшись к её ноге, Анюта, в белой косынке, кончик которой она теребила в руке. Крестилась и повторяла за остальными взрослыми. Прямо как Матвей сейчас, он чувствовал себя тем самым ребёнком. Не знающим слепым котёнком.       Она тоже заметила его, и тогда он увидел слёзы в её глазах. Она стояла перед Распятием и молилась, тихо произнося одними губами слова. О ком?       Он подошёл к иконе со свечей. Зажёг свечу о другую. Низ свечи также нагрел. Он не слишком знал как. Повторял за ней. Благостный, только такое слово он мог бы подобрать, свет отражался на её щеках; она взирала на свою свечу с особым трепетом. И грустью.       Но грустью такой спокойной, что сердце вдруг перестало так выпрыгивать из груди и призвало его слушать эти слова, говорящие о любви и спасении.       — Вы на исповедь, молодой человек? — тихо спросили у него сзади.       Матвей покачал головой.       — Нет, я… Нет, простите, проходите.       — Не переживайте, красиво хор поёт сегодня, да? — бабушка лет семидесяти ободряюще коснулась его плеча, уходя к священнику.       Хор и правда красиво пел. Он никогда не думал, что ему понравится церковное пение. Слушал ли он его когда-нибудь осознанно? Здесь было тепло. Он ещё раз взглянул в сторону девочек, когда Анюта на руках у Лили вернулись с исповеди и они отошли в сторону. Она вновь обернулась на него, кротко улыбнувшись.       Этой улыбки хватило, чтобы он почувствовал освобождение от волнения. Внутри становилось теплее.       После службы Лев попрощался с ним, спеша к семье, а Матвея ноги сами понесли на улицу, где у входа стояли девочки. Лиля точно ждала его.       — … только не сломай Матвею шею, кнопка. Здравствуй. Попьёшь с нами чаю? — осторожно спросила она, отпуская обрадованную дочь залезть на руки к Матвею. — В лавке тут на территории, там и пирожки есть.       Матвей кивнул, и вот они уже сидели в небольшой веранде, и он пытался… Понять, как его жизнь так быстро и круто начала меняться. Он не успевал всё осознавать.       Она улыбалась, но улыбка едва ли касалась её глаз. Он не хотел давить. Лиля сжимала в руках платок, отвлекаясь на чай и пирожок с малиной.       — Возьми этот, с малиной. Ксюша подобные недавно готовила, очень вкусные. Ты пробовал?       — Не успел, Кирилл с Лёшей всё прикончили, — Матвей повертел в руках горячий чай. — Давно вы ходите в этот храм?       — В этот не очень давно, но так почти всю жизнь, — начала рассказывать девушка. — Родители были воцерковленные, и я вместе с ними ходила всегда. Они научили меня молитвам. Мне это было близко, но первое время я делала всё скорее, потому что мне показывали пример. Осознанно и от сердца где-то лет десять назад. Тогда я… Всё поменялось. Отца у меня нет с тринадцати, но окончательно детство закончилось в шестнадцать. У мамы обнаружили рак мозга. Это было прямо перед одиннадцатым классом, я улетела домой во Владивосток.       — Вот почему…       — Да.       Где-то над ними пролетели голуби, взмахи крыльев отчётливо слышны среди почти полной тишины. Она всё так же сжимала платок, пальцы даже с сжатой тканью немного тряслись. Матвей как сейчас помнил, что в сентябре в выпускной год за её парту никто так и не сел. Тогда он пожал плечами, решив, что ему же меньше проблем с вечно спорящей с ним девочкой. То, что она улетела к смертельно больной матери, ранее похоронив отца… Он не мог представить, что это такое. Его сердце сжалось в тиски от того, что он, возможно, мог услышать дальше.       А она продолжила рассказывать, глядя вместе с мужчиной на то, как встаёт звонарь к колоколам:       — … дядя Гоша очень помог нам тогда, мы стали проходить лечение. По гроб жизни ему благодарна буду, если бы не он, то… Мама вошла в ремиссию. Мы все выдохнули. Тогда я уже была беременна Анютой. Мама даже смогла ходить в храм. Сергия Радонежского, как этот. Очень любила этого святого, всегда говорила, что это он за нашу академичность молился. Говорила, слава Богу, дочка у нас умная какая уродилась, — улыбка тронула её искусанные губы, но в глазах застыли слёзы. — В маму. В маму умная. Но, знаешь, мне кажется, я такая глупая по жизни. Но мама считала иначе.       — Она права.       — Может, — пожала она плечами, взглянув на Анюту, играющую с другими детьми на площадке. — Её отец оставил нас в самый тяжёлый момент. С мамой тогда только решалось всё, я рассказала ему о беременности.       — Бывшему мужу? — тяжело сглотнул Матвей.       Она покачала головой, убирая медный хвост назад.       — Бывшему, но не мужу. Он не позвал меня замуж, узнав об этом. Вова, его так зовут, сказал, что мне следовало побыстрее сделать аборт. Аборт. Сказал, что этот ребёнок был ошибкой. Мой ребёнок не был ошибкой.       Матвей приложил все усилия, чтобы погасить в груди огонь. Желание набить морду тому, до кого не мог добраться и кого не знал в лицо. Дерьмо. Какое это было дерьмо. Взглянув на хохочущую девчушку в белой косынке и пшеничными косами, ту, что хотелось заобнимать и дать весь мир, Матвей просто хотел дослушать рассказ. Анюта была подарком. Божьим даром.       — Я рассталась с ним. Он отказался от того, чтобы оказывать нам материальную помощь, но мне от него ничего не было нужно. Я просто хотела забыть о его существовании, а он чтобы забыл о нашем, — это она сказала с отрешённой решимостью. — Потом маме стало лучше, стало спокойнее. Я родила Анюту в конце весны. Молитвы её были услышаны: полгода она была бабушкой. Эти полгода были лучшими. Не было биологического отца дочки, но мы были счастливы. Мама молилась за нас в храме, мы жили новой жизнью. Но в октябре ей снова стало хуже. Болезнь вернулась. Сильнее, чем когда-либо раньше. Я плохо помню, что было той осенью и зимой, мне кажется всё ещё, что это было как во сне. Очень страшном сне, из которого я не могла проснуться. Ей было очень больно, но она всё так тихо переносила. Просила привезти ей Анюту, посмотреть. Я вызвала ей батюшку уже в больницу, ту ночь я молилась Богородице только о том, чтобы мама… Маме перестало быть больно, — она не пыталась стереть слёзы, они лились по щекам, а колокола зазвенели высоко над ними, в колокольне, и разлетелись голуби оттуда, упорхнув. — На утро Господь закончил её страдания.       — Тш-ш.       Это вышло из неё. Эти слова вырвались рыданием, но она просто почувствовала, что дальше не могла это копить. Её пальцы сжимали ткань его футболки, согреваясь о крепкое тело мужчины, обнявшего её и ласково гладящего её голову в изгибе своего плеча.       Звон колоколов. Голубые стены храма и улетающие голубки. Мама. Она скучала. Она так хотела просто вдохнуть её запах и сжать её руку. Один раз. Просто… Это было до воя. До зияющей пустоты. Но сейчас она не чувствовала, что ей холодно. Её якорил низкий голос и одеколон мужчины, что держал её здесь, на Земле. Молча принимая её грусть на себя.       А потом глазами она ловила светлую головку дочери. И мир снова стал ярким.