Твоё сердце

Солнце грело уже почти по-осеннему. В горах тепло приходило поздно и уходило слишком рано, не дожидаясь конца лета. Это было хорошим напоминанием о течении жизни. И пусть ночи становились все более зябкими, а дни — короткими, время погреться в теплых лучах ещё было. У них было всё время этого мира. Вэнь Кэсин щурился, глядя вверх, подставляя лицо. Всё же летнее, еще не совсем осеннее солнце отличалось от зимнего, холодного, колкого. Он протянул руку, глядя сквозь растопыренные пальцы. Хотелось остановить это мгновение, схватить, замереть в нем. Тяжесть прикорнушего на его коленях а-Сюя, тепло его тела, шелк рассыпавшихся волос, которые Вэнь Кэсин едва-едва перебирал другой рукой. Нагретый камень под ними обоими, первый, едва ощутимый запах осени, принесенный легким ветром от подножья. Его руки коснулась другая рука, погладила по тыльной стороне ладони, проследила едва выступающие венки, очертила костяшки. Сплелись пальцы. Вэнь Кэсин сжал в ответ и притянул это сплетение к своим губам, поцеловал запястье а-Сюя. Посмотрел на чжицзи. Чжоу Цзышу не изменился в лице, будто бы продолжал безмятежно дремать. Не дрогнули ресницы, не участилось дыхание, не изогнулись в улыбке идеальные губы. Он выглядел безмятежно спящим, только крепко сжимал руку Вэнь Кэсина. Сильная, но нежная хватка, настолько, чтобы удержать, но не причинить боли. Вэнь Кэсин поцеловал кончики его пальцев, потом каждую фалангу. Когда-то, давно уже, в порыве редкого тогда ещё между ними откровения, а-Сюй спросил, как же можно целовать его руки. На них столько крови, он забрал ими столько жизней. Вэнь Кэсин не нашелся в тот момент со словами, он просто целовал, и целовал, и целовал. Кажется, тогда этот ответ подошел. Кажется, этот ответ будет подходить всегда. Вэнь Кэсин развернул ладонь а-Сюя, поцеловал самый центр. Пальцы дернулись от щекотки, когда он коснулся кожи языком. А-Сюй отобрал свою руку. Вэнь Кэсин усмехнулся, поправил растрепанную ветром темную челку, чтобы не мешала, проследил кончиками пальцев контур лица от лба, по виску, скуле, матовой нежности щеки к твердому подбородку. Едва дотронулся до нижней губы. Он любовался, любовался им, и не мог перестать, и не мог поверить, и наглядеться, и прекратить касаться, убеждаясь в реальности происходящего. Если бы только у Вэнь Кэсина были крылья, он бы унёс а-Сюя. Так далеко, чтоб не нашли его кошмары прошлого, ошибки и печали. Чтобы не догнали никогда призраки и воспоминания. Так далеко, что они остались бы вдвоем во всем мире. И ещё дальше, за край мира, за край всего, чтобы не осталось ничего и никого. Его крылья были бы темными, темными, как безлунная ночь, как дальние коридоры Арсенала, как самая темная бездна. И выносливыми, способными одолеть дальний путь, нести обоих, сколько потребуется. И быстрыми, чтобы никто не догнал, не посмел даже попытаться. Вэнь Кэсин унёс бы а-Сюя, украл, и не отдал никому-никому. Ни его беспокойной голове, ни дурным мыслям. Чжоу Цзышу открыл глаза, слегка улыбнулся. Потянулся, коснулся лица своего чжицзи, возвращая мягкое прикосновение. Пряди светлых, ослепительно-серебристых в солнечном свете волос растрепались, покачивались, растревоженные порывами ветра. Чжоу Цзышу зарылся в них, слегка поглаживая, и Вэнь Кэсин прильнул к его ладони. Как будто не мог иначе. Жадный до ласки, до любой нежности, до любого проявления внимания, ловил их, собирал, откликался на каждое. Будто не мог напиться ими. Будто не мог привыкнуть, что их теперь хватит, будет достаточно, они будут всегда, всё время, что у них есть. Если бы только у Чжоу Цзышу были крылья, он бы укрыл ими Вэнь Кэсина. Спрятал от всех невзгод, от всех бед, от всех несчастий прошлого, настоящего и будущего. Он бы закрыл его от дождя и дурных снов. Он берег бы его сердце и мысли от всего дурного. Он бы защитил его от всего мира. Его крылья были бы серыми, как всё в его жизни, неприметными, но обязательно сильными. Они были бы большими и легкими, а еще крепкими, как сталь. Чтобы не только суметь принять удар, но и ответить. Чтобы сберечь любым способом. Чжоу Цзышу укрыл бы Вэнь Кэсина и не отдал никому. Ни людям на земле, ни богам на небесах, ни демонам в преисподней. Солнце согревало своими лучами лицо и руки, но в груди сильнее теплело от взгляда Вэнь Кэсина. От улыбки ярче бликов на свежем снегу. От прикосновений чутких нежных пальцев. Сердце горело невыносимым чувством, плавило ребра и жилы, и не оставалось ничего, кроме этой любви. Чжоу Цзышу знал теперь, что в груди Вэнь Кэсина пылает то же чувство, так же сжигает нутро и нестерпимо требует удовлетворить эту жажду — взглядов, прикосновений, близости. Потому что знал его сердце как своё.