Трещины

      Здесь было неуютно. Каждый раз зачем-то возвращаясь сюда, он мысленно отмечал этот факт у себя в голове, в реальности не намереваясь хоть как-то его исправить. Вместо нужных к нему приходили совершенно противоположные мысли. Ему представлялось, что голова изнутри испещрена чёрточками-пометками бесчисленных напоминаний самому себе. Он думает, что их стало как-то слишком много за последнее время, и делает ещё одну пометку-обещание как следует забыться. Но завтра, сегодня для этого уже нет сил.       Дома холодно. Но именно этот холод невозможно прогнать одеялом или горячим чаем. Он забирается под кожу, ласкает душу зудящим сквозняком, вызывает какую-то пугающую дрожь в костях и глупое волнение, отравляющее кровь. Скара доходит до того, что называть эту квартиру домом уже и язык не поворачивается. Так, убежище на ночь, которое не спасает даже от самого себя.       «Я глупею на глазах», мрачно думает он, «это такая ирония, превращаться в одного из тех, кого презираешь».       Пройти на кухню в уличной куртке уже давно перестало быть чем-то из ряда вон. Он включает чайник, на прозрачном боку которого пролегла глубокая трещина, и сердце невольно ускоряется от нетерпения. Как же долго. Хочется согреться. Это единственное адекватное желание, которое Скара может выхватить из хаоса в своей голове, и которое он признаёт. Есть, ради чего жить ближайшие тридцать секунд, и ладно.       Сидя за столом, он невольно трясёт ногой, и бьётся ей об деревянную перекладину. Просачиваясь сквозь бесчисленные пометки, в голову приходит мысль, что однажды этот чайник взорвётся. Старая трещина расползётся дальше, и стеклянный стакан разлетится вдребезги.       Трещины…       Скара ненавидит это слово. Оно наводит на мысли о слабости, о неизбежности… из-за него вспоминается белый потолок больницы. Трещины на нём были отдалённо похожи на маленькие молнии — чёрное на белом. Его жизнь тогда начиналась и заканчивалась этими двумя цветами. Больше в ней не существовало ничего. Лишь однажды в неё проблеском пугающей новизны ворвался красный. Красный, который не гаснет в его душе по-прежнему.       На этот раз прочный кокон безразличия слегка дрожит от резкого звука. Это ровно двадцатый звонок. Скара вовремя убирает пальцы с ручки, когда кипяток попадает мимо кружки, и ему эта назойливость кажется почти ненормальной. А ещё ненормальным кажется то, что он хочет выпить кипяток, чтобы кроме боли не существовало ничего. Всё остальные чувства ужасно изматывают. И бесят.       Усталость сейчас сильнее всего. Он шаркает ногами по полу на пути в комнату, в которой гораздо теплее, чем на кухне, и телефон перестаёт звонить. Трель обрывается, и квартира погружается в тишину. Скара смотрит сквозь тёплый пар от кружки на обои с тёмно-серыми разводами. Наверное, это всё-таки плесень. Скорее всего, из-за сырости. Надо будет поставить туда гладильную доску, чтобы глаза не мозолило.       Чай недостаточно горячий, и остывает он тоже слишком быстро. Оседает на языке какой-то горечью, не принося абсолютно никакого удовольствия, будто вдруг стал заодно с сыростью, холодом и апатией, которые пустили в жизнь Скары крепкие корни.       Вдруг рождается ощущение, что после двадцатого звонка он вполне может заявиться сейчас на порог. И плевать, что стрелка часов стремится к почти стёртой цифре три.       Скара не хочет никого видеть. Он даже в зеркало не смотрит, удерживаемый от этого каким-то непонятным страхом. Поэтому он оставляет недопитый чай на столе, выбегая на внезапно ослабевших ногах на лестничную клетку.       Осознание, что он тонет в своих загонах и апатии, более чем отчётливое, но прекращать это почему-то не хочется. Он словно упивается пониманием собственной никчёмности, вбив себе в голову, что малейшая перемена в его жизни принесёт только большую боль. Лучше так, чем как-то по-другому.       А по-другому может быть только с ним. Он сплошное спокойствие и свет. Скара же похож на невнятное бесцветное пятно с резкими всполохами психоза. Он хочет дарить любовь, будто она является чем-то материальным. Скара же никогда не умел и не научится её принимать. Он улыбается всегда спокойно, и руки у него тёплые. Скара же, если улыбается, то только с оттенком безумства. И руки ледяные, как и атмосфера в его доме. Ему даже кажется, что ещё немного, и всё в его жизни покроется льдом. А потом наверняка пойдёт трещинами.       Выходит, по-другому быть не может. Это неотвратимо, значит, нет смысла пытаться это как-то изменить.       В луже на асфальте он случайно видит своё отражение — несчастный человек, укрытый от всех тягот жизни лишь одним тонким капюшоном. Скара наступает на себя, разносит брызги от ботинка на метр вокруг, совершенно не заботясь о мокроте. Сейчас главное уйти подальше, чтобы никто его не нашёл.       Словно ребёнок, он и впрямь уверен, что бегать от себя и ото всех можно будет сколько угодно. Уверен ровно до той секунды, когда за спиной раздаются чьи-то быстрые шаги.       Страх, что его кокон одиночества будет в ближайшее время разбит, гонит его вперёд, в паутину огней и красок ночного города. Гирлянда фонарей вдоль дороги кое-где обрывается, освещая лишь часть домов с парой-тройкой горящих глаз-окон. Однако несчастный до глубины души человек понимает, что здесь не спрятаться. Поэтому ускоряет шаг.       — Скар!       Только от звука этого ненавистного и одновременно родного голоса, кокон идёт трещинами. Но он бежит от него, словно от бури, которая непременно что-то с ним сделает. Возможно, вновь изменит до неузнаваемости.       — Не веди себя, как ребёнок, Скар! Подожди!       Однако он всё равно слишком слаб, чтобы долго бежать. Кадзуха нагоняет его за несколько секунд, и даже за плечи хватает с осторожностью. Как же бесит.       — Ты напугал меня. Почему не отвечал на звонки?       Скара с бессильной злостью скидывает его руки, отворачивается.       — Да что ты привязался?! — шипит он тихо, боясь посмотреть в чужие глаза. — Я же сказал, чтобы ты больше не лез ко мне. Неужели так сложно?       Кадзуха с горечью улыбается, оглядывая сгорбленную фигуру перед собой. Сам он без шапки, но видит, как почти незаметно дрожит от холода Скара, засунув руки в карманы. Если спросить его об этом, он наверняка нахмурится и скажет, что ему не холодно. По-дурацки как-то это всё. Кадзуха думает, что он и сам в дурака превращается, когда чувствует не злость и досаду, а неожиданно заполонившую сердце нежность. За эти пару секунд Скара не двинулся с места, значит, всё не так уж и плохо.       Однако он всё-таки дёргается, когда Кадзуха снимает с себя шарф и накидывает на чужие плечи, поверх капюшона укутывая мягким теплом, пускающим по коже боязливые мурашки. Шарф пахнет мятной жвачкой. Скара морщится, то ли от внутренней боли, то ли от порыва защититься хоть какой-нибудь эмоцией от внезапной и вовсе не желанной заботы.       — Бестолковый, — вырывается у Кадзухи, и прежде чем Скара успевает понять что-то, его дёргают за шарф вперёд. — Глупый до ужаса.       Слова Кадзухи совершенно не вяжутся с тоном его голоса. Они вообще кажутся чужими и словно нереальными, и от того страшными. Но забота и нежность чужого голоса против воли всё же сбивают его с толку.       — Жить надоело? — тихо выпускает раздражение Скара, чувствуя крепкую хватку на замотанном шарфе. Тоже красном.       — С тобой не соскучишься, — сделав паузу, отвечает Кадзуха, прижимаясь своим лбом к чужому. Он закрывает глаза, будто наслаждаясь этой близостью, и теперь думает над своими словами вдвое дольше обычного, прежде чем сказать их вслух. — Я… переживал.       Щёки неминуемо краснеют. Скара чувствует палящее прикосновение стыда на своём лице от столь непозволительной близости с Кадзухой. И он ненавидит себя в этот момент слабости.       — Не могу дождаться, когда тебе всё-таки станет скучно. Может, тогда ты наконец оставишь меня в покое.       Скара резко вырывается, пихая его в грудь, и делает пару быстрых шагов назад. Он тут же отворачивается от Кадзухи и от фонаря, который весьма невыгодно освещает его позорный проигрыш перед чувствами.       — Я переживал, — твёрже говорит Кадзуха, однако его голос не теряет ни капли спокойствия и теплоты. — Меня волнует, что тебя заставляет так вести себя. И почему тебе сложно взять трубку всего один раз.       — Ты бы всё равно припёрся, — зло бросает Скара, не оборачиваясь. Страх, что его снова схватят за руку, растёт в нём с каждой секундой.       — Если бы ты сказал мне, что всё в порядке… то не припёрся бы.       Молчание после этих слов короткое, но душит похуже чужого присутствия, и только поэтому Скара хочет, чтобы Кадзуха продолжал что-то говорить. Ответа самому себе, почему в этот раз он не может уйти, как уходил всегда, почему-то не находится.       Расшатанные нервы напоминают о себе полнейшим отсутствием концентрации на чём-либо. Он пытается зацепиться хоть за что-то, чтобы не чувствовать себя настолько уязвимым перед чувствами. Как можно тише Скара очень медленно вдыхает и выдыхает. Теребит пальцами начавший рваться изнутри карман, цепляется взглядом за корявую трещину на асфальте, и думает, что надо было всё-таки остаться дома. Поговорили бы через дверь, а потом Скара бы послал его. И Кадзухе в итоге ничего не остаётся, как в самом деле отстать. А думать о том, почему ему не хватает духу послать его сейчас, Скаре не хочется.       — После выписки мы даже не могли как следует поговорить, — слышит он вздох за спиной, а потом еле слышную усмешку. — Ты всё время огрызался, мне даже негде было слова вставить.       — Что ты хочешь от меня?!       Скаре хочется, чтобы он хотя бы вздрогнул от крика. Но за время паузы Кадзуха оказывается к нему гораздо ближе, чем до этого. Заново накатившее раздражение сжигает его изнутри, когда ненавистная рука касается его щеки.       — Чего я хочу? Наверное, понять, что творится в твоей голове. И может быть, спасти.       — От чего?.. — недоумевающе моргает Скара. Чужое прикосновение тёплой ладони слишком лёгкое и невесомое, чтобы испугать, но исстерзавшейся душе оно кажется почти обжигающим.       — Сам не знаю. Должна же быть причина, почему ты меня избегаешь, — Кадзуха в единую секунду становится серьёзен и пытливо заглядывает в глаза напротив, — неужели ты… контрабандист?       Эта глупая по-детски напускная серьёзность кажется Скаре забавной ещё до того, как он понимает эту неуместную шутку. Он хочет откинуть руку от своего лица, но Кадзуха на этот раз не выпускает его.       — Пожалуйста, дай мне шанс.       Скара дышит с таким надрывом, словно вот-вот заплачет. Все внутренности будто разом сжимаются от страха, но он чувствует лишь, как по пальцам ползёт колючее дуновение холодного воздуха.       — Пожалуйста…       Кадзуха прижимается к нему, и Скара чувствует на лице его дыхание, какое-то взволнованное и такое же дрожащее, как у него. В этом единственном слове чувствуется такая искренность, какую Скарамучча не ощущал ни разу в жизни. С этим беззвучным откровением приходит понимание скорых перемен, но теперь он даже не может понять, так ли уж они страшны.       — Если полезешь целоваться, убью.       — Это значит да? — улыбается Кадзуха.       — Это значит, что ты меня бесишь. Не так сильно, как другие, но не обольщайся.       Давно забытое ощущение чужих объятий одновременно душит и приносит ни с чем не сравнимое успокоение. Скара медлит несколько секунд, потом всё-таки неуверенно обнимает в ответ. Кадзуха еле слышно усмехается рядом с ухом, и этот смешок пускает по телу неясную дрожь. Теплота чужих рук будто склеивает его заново.       И Скара больше не думает о своей квартире с затаённой неприязнью, когда приходит время возвращаться. Может быть, именно это тепло способно навсегда прогнать въевшийся в неё холод?       Он закрывает глаза, вдыхая мятный запах шарфа, и прячет лицо на чужом плече в тщетных попытках заглушить позорные звуки своей боли. В ответ его лишь обнимают крепче, не выпуская до тех пор, пока дрожь в теле не успокаивается, оставив напоминанием после себя лишь мокрое пятно на красной ткани.