Say My Name

      Нам Гю хотел бы сказать, что не помнит когда и как это произошло, но на самом деле всё он отлично помнит. Помнит, как он срался до посинения в каком-то пафосном клубе (прямо в сортире) по случаю сходки тру-фэнов рэпера «Таноса» – с самим рэпером Таносом, великим и неповторимым Чхве Су Боном.       Помнит, как приложил Су Бона об стену, размашисто вбивая кулак рядом с его озлобленным лицом. Помнит, как Су Бон ударил в ответ, больно и обидно – разбил ему нос. Оплевал желчью и ядом, сбиваясь в оскорблениях. Помнит, как сам взревел диким зверем, ответив что-то про мерзких ублюдков и что им пора бы заткнуться – чтобы тут же заткнуть самому.       Впечатавшись ртом в чужие губы – ожидаемо жёсткие, ожидаемо обветренные. Злые-злые, кривящиеся в гаденькой усмешке, губы противного Су Бона.       Его заклятого кумира.       Поцелуй на вкус был немного солёным, немного горчливым из-за привкуса крови, стекающей по носоглотке. Немного будоражащим, возможно, потому что он никогда не целовался с парнями; возможно, потому что и сам был под чёртовой дозой, от которой срывало к чертям тормоза.       Это было до странного волнушке, до странного возбуждающе. Потому что из всех возможных людей он целовал именно Чхве Су Бона, а не абы кого.       Целовал.       Чтобы заткнуть.       Да, точно, чтобы рот невыносимого ублюдка захлопнулся наконец, а Нам Гю прекратил месить стену кулаками. Сраный антистресс.       Он целовал его, потому что заебался к херам. Эгоцентричный, неприступный, холодный. Вот бы маску эту идиотскую вместе с кожей сожрать – тьфу ты, блядь – содрать.       Какой же раздражающий мудозвон.       Нам Гю позволил дать ему передышку. И себе тоже. Губы у Су Бона стали бесформенными и припухлыми. Испачканными в крови и слюне Нам Гю; на языке ощущался чужой вкус – отвратительно – но оторваться Нам Гю так и не смог.       Или не захотел.       Чёрт.       Су Бон, застыв каменным изваянием, не шевелился всё это время, пока Нам Гю старательно вылизывал его рот. Выглядел непривычно потерянным, непривычно раздосадованным, непривычно сбитым столку. Смущённым, что ли.       Дышал загнанно и тяжело, разве что пар из ушей не валил. Глаза блестели странно, голодно. Тело всё дрожало и пульс долбил по венам, как умалишённый. Нам Гю помнит, как водил по светящимся синим венкам нежно пальцами, считывал удары. Не мог рук и глаз оторвать – общупывал и пялился, словно больной.       А затем Су Бон заговорил. Срывающимся на вдохах-выдохах голосом, хриплым и развязным, от которого в зобу спирало и сердце сжималось в тиски:       — Not bad, Нам Джи, — он прижался чуть колющейся щекой к щеке Нам Гю, завозил по ней: приятно, тепло, щекотливо – что отбило всякое желание тыкать носом в исковерканное имя. Было так хорошо… — Знаешь, я совсем не по этой части.       А улыбнулся так, будто как раз по ней самой.       Нам Гю против воли поддался вперёд, врезаясь бёдрами в натянутую ширинку джинсов Су Бона, с неудовольствием понимая, у них это взаимно – стояло крепко и сильно, что хоть гвозди заколачивай, просто пиздец.       Было стыдно. Но хорошо. И страшно. Но приятно. И…       — Звезде зашкварно трахнуть фэна? — и кто его, долбаёба такого, за язык тянул, в самом-то деле? — Или дело только в том, что у меня нет сисек?       В ответ на провокацию глаза Су Бона вспыхнули огнём – алым росчерком по расширенным зрачкам, попеременно облизывая и сжирая мрачную радужку возбуждением и злобой.       Су Бон горел. Вечно спокойный, холодный, уравновешенный Су Бон (как минимум, его публичный образ) – выглядел по-настоящему уязвлено, живо, целостно, человечно. Действительно, как обычный, блядь, человек, а не зажравшаяся звезда, которую Нам Гю лицезрел последние пару часов.       И вот уже Су Бон вжимал его в стену, и вот уже Су Бон напирал и кусал его губы, жёстко и совсем не нежно, но как самому Нам Гю очень нравилось.       И вот уже Нам Гю – задыхался от восторга, цепляясь за Су Бона сильнее, отвечал на поцелуи напористее, рычал в горячий рот, слыша, как утробно ему вторят в ответ.       Восхитительно.       Прекрасно.       Да, Нам Гю был в восторге.       А ещё он был в ёбанном ужасе, сжимая пальцами непослушные вихры волос, вдавливая в себя Су Бона только сильнее.       Жёсткий ёжик щекотал кожу ладоней, нервный смех пузырился во рту, казалось, если Су Бон не прекратит хозяйничать у него во рту прямо сейчас, то Нам Гю сам прикусит тому язык, чтобы всё прекратилось.       Ведь.       Ведь…       Су Бон ведь не девчонка. Там, где должны быть плавности и изгибы – твёрдость и сталь. Он острый, угловатый. Высокий и мужественный – пусть лицом может дать фору по смазливости даже самой расфуфыренной красотке (что ж, похоже, он реально под веществами…). У него широкие плечи, плоская грудь, узкие бёдра, сильные руки, очень сильные, на самом-то деле – тот цеплялся за ворот футболки Нам Гю то ли в попытке оттолкнуть, то ли чтобы прижать покрепче. То ли задушить – что, несомненно, больше подходило Су Бону. И целовал-целовал-целовал.       Выгрызал себе победу (какую, твою мать?), блядь, буквально – а Нам Гю не был слабаком, чтобы отступать.       А затем последовали последствия. Точнее, их отсутсвие. Они не говорили об этом – просто, когда Су Бон пришёл в этот клуб в следующий раз, они засосались уже без перебранок и маханий кулаками. Прямо в кабинке. Потому что (как же это, блядь, удобно!), Су Бон был настолько обдолбан, что не вспомнил его, а Нам Гю, видимо, настоящий мастер пикапа.       Всё повторилось.       Они заперлись в кабинке под характерный сигнал – стук кулаком по двери три раза – и никто к ним не зашёл, охрана не пустила странных слухов, и это было чертовски удобно, хоть и заставило нервно оглядываться по сторонам. Но в остальном…       Рука Су Бона – самым наглым образом – ныряла под резинку выцветших штанов. Ладонь жёсткая, мозолистая: двигалась порывисто, размашисто, чересчур старательно, плотным кольцом от основания к чувствительной головке, будто в попытке скрыть неопытность. Только Нам Гю всё равно поплыл – до позорного быстро, до позорного жалко – кончил в ладонь, пряча лицо в воротнике брендовой рубашки Су Бона, сгорая от неловкости.       Су Бон посмотрел на белёсую лужицу нечитаемо, прицениваясь, а после рот приоткрыл, высунув влажный язык. Вылизал начисто, втянув в себя фаланги указательного и среднего пальцев, сжав их стенками рта так плотно, что у Нам Гю в ушах кровь зашумела, и в яйцах зазвенело, и, кажется, снова встал.       — Не думал, что когда-нибудь подобное скажу, но… — бросил Су Бон, плюхаясь на сортир. Причмокнул губами сытно, плотоядно, словно не сперму с пальцев только что обсасывал, а ложками «Нутеллу» пожирал. Позёр. — Ты вкусный, Нам Гун. I love it.       В этот раз Нам Гю не дал себе поплыть от сладких речей. Подобное резало уши.       — Нам Гю, — он сполз по стене, гипнотизируя взглядом характерную выпуклость на чужих джинсах, тактично о ней помалкивая. Их обоих совершенно не держали ноги.       — Sorry, babe, — Су Бон игриво улыбнулся, не испытывая угрызений совести за свою дырявую память. Зрачок, как и всегда, топил тёмную радужку – красиво до жути. — Я бы повторил. Но… не сегодня. Сам понимаешь, — он развёл руками, словно оправдываясь. Вытащил из кармана маленький треугольник. — Это моя визитка. Используй её по назначению, ok?       Супер. Нам Гю с удовольствием подотрёт ей свою задницу.       Затем Су Бон ушёл, тихо прикрыв за собой дверь кабинки.       Просто, блядь, ушёл, даже не попрощавшись.       Конечно, перед этим он очень медленно, с важным нахохленным видом, полоскал рот. Демонстративно, чтобы показать какое он большое одолжение сделал. Красноречивее любых слов.       Конечно же, Нам Гю позвонил, потому что… Потому что! Не спрашивайте его. И, конечно же, Су Бон не ответил – с чего Таносу отвечать на незнакомый номер? Прошло время, случилась «игра». И что это, если не знак свыше? Нет, скорее, это шутка судьбы – Су Бон его даже не вспомнил. Снова.

***

      — Если хочешь эту таблетку — забери. You can do it, my boy.       Нам Гю врезается лопатками в стену, и его пригвождает, словно хлипкую доску – плотно и сильно.       Как иронично – они снова обжимаются в сортире, но в этот раз их некому подстраховать. Вокруг участники, охрана и камеры (это ведь, очевидно, какое-то реалити-шоу, они сто пудов расставлены по всем углам!).       Желудок скручивает в тугой узел. Его тошнит.       — Предлагать второй раз не стану. Do you want this?       Голос Су Бона, его интонации – интимнее, чем прежде, горячее, чем прежде, желаннее – прямо на ухо, почти до хрипоты. И ладони большие, тёплые, не по-мужски нежные – сомкнувшиеся на талии Нам Гю. Ужасно. К такому можно и привыкнуть.       Он играет своим языком, длинным, как у змеи – на кончике блестит голубая таблетка. Нам Гю хочет «её» или хочет его? Он не уверен…       — Мы два раза чуть не трахнулись, — усмехается Нам Гю, рассматривая лицо Су Бона, словно любуясь. — Кажется, я подсяду, если сделаю это.       Пышущее жаром тело, чужое возбуждение, упирающееся в бедро. Если изначально это пугало, наслаиваясь на чувство неправильности, отторжения – то сейчас вызывало непомерный интерес, ответным стояком оттягивая резинку форменных штанов, в Су Бона тычась.       Хотелось попробовать, проверить. Сделать то же самое, что и Су Бон, когда Нам Гю изнывал от его руки: ладонью, языком, губами, не важно – просто хотелось, будто по наитию, чтобы… чтобы «что»?       Что за херня с ним творится, раз он позволяет подобным сомнительным мыслям плодиться у себя в голове?       — Не совсем понимаю, о чём ты. But damn… You’re sexy as fuck. Я не против исполнить твою мечту.       Лицо Су Бона вдруг становится таким самодовольным, таким высокомерным, раздражающе-горделивым.       В моменте – чарующим. Пьянящим.       — Ты только болтать горазд? От твоего дерьмого английского у меня уши вянут.       Су Бон в ответ целует, без промедления и аккуратности, перекатывая между языками разноцветную таблетку – кислую на вкус, но такую сладкую. Очень мало воздуха, но много слюны, и когда кажется, что он вот-вот задохнётся – Су Бон с мокрым, липким звуком отрывается от его губ. Нам Гю тут же опускается вниз, прямо на колени – предел его грёбанных мечтаний. Впивается пальцами в штанины и смотрит-смотрит-смотрит.       Обдолбыш.       — Нам Су, да ты поплыл.       — Я Нам Гю, — очередная попытка.       Су Бон улыбается, его наманикюренная рука стискивает чужой подбородок – он рассматривает лицо Нам Гю со всех сторон; усаживается на крышку унитаза – флэшбечит жутко.       — I will remember you, мой самый преданный фанат.       — Скажи моё имя.       Су Бон в ответ глухо смеётся, гогочет скорее, и смех идёт прямиком из груди – настолько искренне это звучит.       Искренне издевательски.       — Нам Гю.       — Ещё раз, — жалко, но требовательно.       — Нам Гю.       Это так возбуждает.       Его направляют, уверенно и аккуратно, так непривычно – на языке тяжесть, в глазах стоят слёзы, но отторжения он не испытывает. Нам Гю бы обидеться, двинуть кулаком по самодовольному лицу, да только – он не может, блядь, злиться на Су Бона, пока приходится сидеть между его разведённых ног и смотреть так, слушать его так, облизывать нижнюю губу так, перепачканный в его сперме, пока тот выглядит, как мистер-совершенство.       Су Бон чертовски привлекателен. Охрененно горяч, на самом-то деле. Эта мысль даже не пугает. Не на фоне всего остального, его кроющего. Просто очевидный факт. Всего лишь данность. Аксиома. Он же не слепой, и не такой тупой, как хотелось бы думать ублюдку – но та извилина, которая все ещё подает признаки здравого смысла, не дает Нам Гю озвучить эти слова.       И это неудобно, и немного странно – но хорошо так, что просто пиздец. А потом плохо. А потом снова хорошо. После второй игры Су Бон снова трахает его, или же позволяет себя трахать – членом, пальцами, языком – а затем сваливает, когда тому заблагорассудится, оставляя внутри Нам Гю зияющую дыру. Но имени его больше не забывает.