Он — ангел

Всего золота мира мало,

Чтобы купить тебе счастье.

Всех замков и банков не хватит,

Чтобы вместить твои страсти.

Невозмутимый странник,

Неустрашённый адом.

Ты — Человек без имени,

Мне страшно с тобою рядом.

❤

Мертвенно-серые листья шуршат под ногами. Сухо, но почва всё равно пахнет грибницей — такая уж натура у осени, что никогда не упустит своё. Отлично. Ему как раз нужны кое-какие ингредиенты. Время собирать «урожай». Всё «золото» пало, ни малейшего проблеска никак и нигде. Впрочем месяц назад всё было окрашено в этот же траур: солнечные лучи не касаются этих мест, а если и да, то он, очевидно, их просто не замечает. Потому что в целом — плевать. Сумрак и уныние — его спутники навсегда — как-то так вышло. Никто не говорил ему, он просто знает. Он чует. И этот скользкий — третий спутник. Мелькает чёрной кожаной лентой в толще листвы. Он часто видит его по дороге. В последнее время всякий раз, когда идёт этой тропой — то есть почти каждый день. Это даже приятно. Сегодня совсем осмелел — так близко, что ноги вот-вот наступят на хвост. Не боишься меня, да? Ускорение шага приводит к своеобразной погоне — раз в вечность можно позаниматься хуйнёй. Ведь молод ещё, судя по зеркалу… По зеркалу… Невидимые осколки тут же прорезают всё тело. Голова сама трясётся, словно этим нехитрым движением можно скинуть налипшие мысли — атакуют необъяснимо и назойливо, как жирные кусачие насекомые. Мурашки бегут по позвоночнику вверх, щекочут затылок. — Чего молчишь? — Голос громче, и ухмылка — самому себе во спасение. — Я с кем, мать твою, разговариваю? И пинает, разумеется, не рассчитывая на реальный удар — так, шороху навести. Змея же неожиданно подпрыгивает, сворачивается кольцом прямо в воздухе и… становится больше. Он замирает на месте, недоумевая. Думал, удивление ампутировали? Как бы не так! Гад действительно увеличился! Лесной покров уже не в силах скрыть гибкую спину. Глаза даже, кажется, расширяются от неожиданного зрелища — особенно когда пресмыкающееся скользит близко к ноге и ощутимо задевает ботинок. — Что это, сука?! Нападение? Очень похоже. Волшебная палочка уже наготове, и он шагает решительно в сторону, где шевелится потусторонняя жизнь. Быть может, ценных ингредиентов выйдет ещё больше, чем он изначально рассчитывал. А скользкий ублюдок быстр. Секунды спустя преследователь уже бежит за ним, оставив привычный маршрут. Змея всё увеличивается, и глаза не в силах оторваться от извилистого силуэта, прорезающего обрывки тумана. Туман, точно! Ещё пару минут назад его не было, а прямо сейчас он мешает, портит забаву, выпавшую в кои-то веки. Ноги в нём почти по колено, и уплотняется с каждым мгновением. Вскоре он вынужден остановиться — чтобы понять, что один в голой глуши. Полюбовался? Вполне. Теперь же сама почва под ногами велит убираться… Только зачем это было? Загнать добычу в ловушку? Кто-то хочет сожрать его? Идея неожиданной смерти, обрывающей бестолковую жизнь, заставляет распрямить сутулую спину. Будто что-то прямо сейчас отсчитало положенный срок, оставив человека без имени один на один с неизбежным. Не оставив ничего, кроме странного смирения и частого пульса. Тёмная мантия тихо соскальзывает с плеч, прячась в туманном покрове. Это плотное облако на земле точно цвета его волос и, по иронии, шмоток — вышел прогуляться в пижамке, ну бывает. А ведь он когда-то читал, что в некоторых странах траурным считается именно белый. Как же символично-то, мать его! Он стоит в тишине, почти светится. Где там этот шорох? Руки раскинул, поворачивается на месте. — Как тебе, м? Достаточно хорош на обед? — улыбается нервно. — Самое популярное мнение гласит, что я тощий, но совершенно точно парочку раз меня называли и сладким. Сладкий, блядь. Как обсыпанный приторным сахаром кусок подгнившего белого мяса. В ответ — тишина. Минута, две, три. Сердце долбится в ребра. Даже в качестве добычи — послан нахуй! — Да пошёл ты сам! — вырывается вслух. Отчаянно. Поворот, и… Что-то хватает за ногу и резко сбивает. Щиколотка скована намертво — не устоишь! Так он оказывается на земле, тупой и беспомощный. И немножко довольный. Белое тело в белом тумане привязано к телу змеи. Гад просто огромен! — вырывается на поверхность, завинченный гигантской чёрной спиралью, левитирует. Дыхание пропадает, палочка — тоже. Белый свет, который белый только метафорично, поглощается тьмой. Они двое протискиваются в утробу земли, в тесноту, в затхлость. Смерть совсем близко и уже разевает ненасытную пасть, но лёгкие внезапно получают свой кислород — видимо для того, чтобы их обладатель мог ощутить, как массивные змеиные кольца оборачивают тело, ползут от стоп выше к коленям, обжимают весь торс. Тянут глубже в чёртову пропасть. Гортань парализована и забыла, как издавать звуки голоса. В темноте лишь шелест чешуи инфернальной рептилии, и… сопение? Это лёгкое дуновение у лица — словно кто-то смотрит в глаза. Хорошо видишь меня, тварь?! — хочется выкрикнуть. Но он не в силах: подбородка касается крохотная, склизкая, похожая на детскую, ручка. Омерзительно! В чужое дыхание вторгается звук, который никогда не издала бы змея. И вспыхивает голубой огонёк. — Кто ты?

❤

Пальцы на шее. Движутся вверх, собирая нежную, чуть тронутую увяданием кожу. Выше голову — вот так. Губы в паре дюймов от женских губ — нежных, как лепестки юной розы. Красиво. — Ты должна была умереть… В светлых глазах встали слёзы. Ореол кудрей цвета белого золота — как у святой. Он отталкивает её, отряхивает руки. Едва не сплёвывает от омерзения. Орёт «ненавижу» до носового кровотечения. Не получая от этого ни малейшего удовлетворения. А она хрупкая, плачет и тут же ломается на осколки. Светлые волосы становятся чёрными. Та, что вылепилась в итоге — ещё хуже, но с ней ему легче. Он уже позволяет трогать себя, целовать. Она полощет когтями по чувствительной коже, высунув язык и хохоча, трахает его зад тремя пальцами — не нежно нихуя, но ему нравится. Ему адски нравится! Тут же седлает сверху его пылающий хер, и пальцы заменяет кулак. Он рвётся! Ему так больно и сладко! Он бы скинул её с себя, погнал бы, если бы эта истязающая магия не была такой липкой. Она трахает и трахает его где-то за пределами человеческой физики до тех пор, пока он не становится лужей непроглядно-чёрной крови. Только после он чувствует прохладное прикосновение шёлковых локонов своей фантомной щекой. Хочет потрогать их, зарыться носом и дышать, дышать. Хочет обнять за тонкую талию. Она не знает об этом, пачкается в чёрной субстанции, лежит в ней, лепечет: — Ангел… Мой ангел… Дура! Он рассмеялся бы в голос и сказал ей, как она ошибается, если бы существовал. Он остался бы на подольше, но ветер сносит его, шепча и лаская: — Разве не ангел? Когда я утопала в аду, ты плакал, смотря вниз…

❤

Непокорённый пленник, Не замечающий стражи. Ты — Человек без имени, Нагой человек без поклажи.

Кто ты? — стучит. Грёбаный извечный вопрос. Вдох, выдох. А не похуй ли? Это же просто дурная людская привычка — давать определение всему подряд. Их, этих привычек вообще слишком много. У него, к примеру, есть манера судорожно шарить по простыне, едва пробудившись. Даже сейчас, когда сморило не вовремя, на закате. Сам не знает для чего это делает: то ли чтобы убедиться, что рядом нет монстров, то ли чтобы найти кого-то желанного. Размышления заставляют губы скривиться в усмешке: он всегда просыпается в одиночестве. Всегда! Ни одного любовника поутру обнаружено не было. Любовниц — тем более. С последними вообще всё кажется невозможным: он не может припомнить, чтобы хоть раз хотя бы одна девка заставила его возбудиться. Он никогда не был счастлив с женщиной. Он никогда не был счастлив. Он, возможно, просто никогда не был. Ладонь проводит по лицу и чувствует пот — у призраков такое бывает? Вырубился внеурочно, снова проснулся в испарине. В тревоге. В груди — почти-тахикардия. Судорожно и мелко так: тук-тук-тук. Наверно это нормально, когда тратишь годы на гонку теней, сонно проистекающую в безвременье. Память твердит, что всё хорошо, что он доволен своим медленным и созидательным разложением, но иногда он чует неладное. Он никто, живущий нигде. Здесь нет даже нормального понятия времени суток. И нет выхода. Но спасибо, что хотя бы вход можно найти — отверстие, чтобы бездумно и бесчувственно пристроиться, когда в угаре начинает свербеть. Если, конечно, все эпизоды похоти и её ублажения — не побочное действие ядовитых испарений от зелий. А ведь и правда стучит. Не сон нихера! Он быстро поднимается со своего «ложа». Этот звук назойливый, тревожный и жалобный… тук-тук-тук. Как его сердце. Не сон. Реальный. Он хотел бы не открывать вовсе, но рука изъявляет свою волю — толкает тяжёлую дверь. Чёртовы прихожане! Вечно им что-то надо! На этот раз девка. Невзрачная, с короткими волосами. Её даже разглядывать лень. Проваливай! — Вы что-то хотели? — цедит он нехотя. По-английски, как и обычно, когда к нему приходят домой. Она отвечает писклявым вопросом, чуть помявшись у входа: — Могу я войти? Говорят, нечисть всегда спрашивает разрешения, чтобы войти в дом своей жертвы. Он кивает, ухмыльнувшись на это. Похер. Ему совершенно не страшно. — Мне сказали, что вы целитель… — лепечет она, робко переступая порог. Акцент у неё непривычный, не местный. Он скор на ответ: — Чушь. — Усмехается. — Я просто неплох в зельях. Обычно ко мне приходят за приворотным и, время спустя, за абортивным, — он выставляет палец, наконец сфокусировав взгляд на гостье, и почти тычет им ей в лицо. — Но, сразу говорю, я такой хернёй не занимаюсь. Придётся или прозябать в одиночестве, или рожать. Она отвечает шёпотом и упрямо, повторяя: — Говорят, вы целитель. И поднимает свою руку… Он замирает. Воздух застыл почему-то. Вроде тишина, слишком знакомый ему полумрак, каждый угол известен, запоздалые посетители — привычное дело. Почему-то он не в силах оторваться от пары больших тёмных глаз. — Вы можете меня исцелить… Снова. Нет же. Нет! Её рука. Она выше. За ней со скрипом закрывается дверь, и снова тихое и упёртое уже на французском: — Ты можешь… Прямо сейчас всё снова не так. Она стоит тихая, странная. На вид — чисто мышь, но он, кажется, знает, что это обман. Рефлекс хозяина заставляет отвернуться, подойти к своему рабочему месту. Как раз успокоительного свежего вчера наварил — по собственному рецепту, забористого. Выпил бы сам, но не имеет привычки делать это при посторонних. Приподнимает в руке пузырёк. — Целитель,— повторяет с сарказмом. — Вас обманули. Это лишь прозвище. Потому что другого ему не дано. Ни одно из имён, которые он пытался себе навязать, не прижилось. С «англичанином» и «целителем» гораздо удобнее. Бестолочь эта похоже настойчива. Шагает медленно следом, не опускает ладонь. Подходит, сверля и сверля своим взглядом. Шевелит пальцами, будто бы разминая — смотрится, мягко говоря, жутковато. — Иногда, если у тебя болит рука, нужно просто перестать перетруждать её, — говорит он, пожимая плечами. — Это слова настоящего целителя. Успокойтесь, — нарочито любезно протягивает ей пузырёк. — Мой рецепт для расслабления и… Вы свободны. — Нет. Он фыркает, когда она упорно игнорирует угощение и стоит, впялившись так, будто ей, блять, просто жизненно необходимо до него доебаться. Вот пристала! — Нет, — повторяет она, наступая; личико затачивается злобой с каждым шагом всё больше. — Ни черта не свободна. Ни черта, мать твою, я не свободна! — На последних словах переходит на крик, но завершает вкрадчивым шёпотом прямо в лицо: — Показать как? Её рука вытягивается в сторону, а он вдруг слышит под корочкой: Не делай этого, Гермиона… Как мольба. Его же собственным голосом. Всё что дёргалось в его груди до этой секунды, не являлось тревогой. По-настоящему она пробудилась только сейчас. В её руке вырастает оружие — он видит его за секунду до того, как оно на самом деле прорезается жуткими чёрными щупальцами. Ударяет о пол, после сносит со стола какие-то склянки. И вьётся, вьётся бесконтрольно, приводя в движение некогда мирный воздух его тихой обители. — Не помнишь меня, муженёк? — рычит она сквозь оскал. — Как это удобно! Впрочем, я собиралась сделать то же самое — стереть тебе всё, что возможно. И тебя самого… Долой из своей жизни! Чтобы следа не осталось! Он срывается с места, толкает её, чтобы в стенку упёрлась. Хватает за горло… — Так скучала, что притащилась в мой дом угрожать? Это первое, что приходит на ум. Он ничего не может поделать — только пялиться в ответ и так же, как и она, заводиться. Вокруг хвосты — металлические, злые. Секут бесконтрольно, свистят, почти касаются сонной артерии. Воют свою песню: эй, идиот, сдавайся, иначе порубим в капусту. А ему похуй: его жизнь-грёбаная-пустота с таким нежданным спектаклем куда веселее. Он возбуждён не по-детски. — Кто просил делать это со мной?! — Она мотает головой; её глаза увлажнились и кажутся красными. — Я заслужила быть простым человеком. Не думать о насильнике и подонке. Не гореть из-за него по ночам. Я заслужила семью, дом, любовь, но ты… Она дёргается, разгорячённая от гнева, жёсткая, резкая. Он держит её, ухмыляясь. — Так убей. Нахуй предъявы. За дело! Она не режет. Ни один шип её «щупалец» не способен коснуться его. Как же это, сука, забавно. — Знаешь, чем я занимаюсь, красотка? — насмехается он откровенно. — Я убиваю, травлю, режу и вывариваю живые организмы ради забавы. Стираю в порошок всяких хвостатых. Коллекционирую формулы и уникальную магию. Время от времени помогаю местным психам охотиться на грязнокровок, и, веришь? У меня есть принципы только в том, что касается денег. Она смотрит в глаза обиженно, упрямо и долго. Их ситуация сейчас — чистый пат. Потому что он тоже не в силах придушить её. — Отпусти меня. — Она думает, что рычит, но на деле пищит, как мышонок. Его пальцы на тонкой шее лишь крепче, и хочется рассмеяться. — Отпусти меня, — снова грозно, а он ещё ближе. Впечатал её, дышит в лицо. Смотрит долго в её бездонные омуты, пока она повторяет бесконечно «отпусти», и после внезапно переводит взгляд на его губы и шепчет: — Не отпускай меня… Он целует её незамедлительно. У него правда, правда нет другого выхода кроме как придавить, заебать её рот своим, засосать. Чтобы перестала качать права — кем бы ни являлась на деле! Хотя, чёрт, это даже не обсуждается. Необходимо, и точка. Крепко, голодно, адово. От неё голова кругом. Он мог бы сказать, что она всю душу вымотала, если бы таковая у него наблюдалась. Сейчас у него её точно нет. Есть только кожа, которая плавится от малейшего прикосновения. Есть ноющие губы. Его пах — кипящий эпицентр событий! Не отпускай меня… Куда уж. Он откуда-то знает, что ждал этой встречи годами. Он даже не замечает, как обнажает её. Лапает. Её ладошка у него на ширинке, потирает, дразнит, пока она услужливо предоставляет свой рот на глубокое исследование языком. Взбесившиеся от ощущений пальцы выкручивают соски, вытягивая из её горла чарующий стон и… — Драко… Это слово буквально рвёт слух. Его отсутствующая душа мгновенно восстаёт, вопит, врезается в грудь, кровоточит, и он сам сжимается в колючий комок где-то внутри, словно кто-то суёт огромный шест в гнездо сонных шершней в дюйме от его уха и ворошит, и, блять, ждёт маленького апокалипсиса, и злобно хихикает. Аффект заказывали? А слёзы? От этого он по-настоящему зол. Спускает штаны, беспомощный перед своей зверски-жестокой эрекцией, трогает себя, разумеется; зубы кусают неслабо. Рука ударяет в стену рядом с её головой несколько раз — она дрожит и одновременно затягивает поцелуй так туго, словно ей хочется спрятаться в нём от всех своих демонов. И повторяет про себя: Драко… Она манит и бесит. И мучает. Он разворачивает её, в тот миг — уже полностью голую. Лицом в стену, грубо — нахуй молчи! Одна его рука ложится на рот, затыкая. Вторая выгибает тело, чтобы было удобнее, спускается по привычке вниз между булок — необычайно мягких, гладких, таких пиздатых — находит заветное тугое колечко. Нехитрое заклинание наполняет её скользкой жидкостью до краёв — так, что хлюпает и стекает по ляжкам. Она стонет от его пальца ни разу не ласкового, который слишком привык к этому трюку. И замолкает покорно, когда он вталкивает свой пылающий член в узкую дырочку. Под веками — охуение белыми бликами. Они краснеют с первой же фрикцией, в которой нет ни промедления, ни контроля, ни жалости. Он ебёт её мелко и бешено. Она против немножечко — самую малость. Но только сопит, пальчики скрючила. Спинка выгнута, как у ласковой кошки, а из его глаз всё течёт и течёт. Драко… Она позволяет себе слишком много! Пришла со своей грязью, с плетью, с истерикой. С его именем на губах. Кто позволил тебе, сука, так властвовать?! Всё его существо стенает и мечется, потому что он знает ответ. Он застывает в итоге. Дрожит от сумасшедшего возбуждения и собственных слёз. Часть его молит, чтобы долбил её зад до победного, часть — щёлкает больно, укоряя: животное сраное! Она хрупкая, тёплая. Шея вспотела, и так вкусно пахнет — он касается её бездумно кончиком языка. Его рука какого-то чёрта держит её руку, и в ней нет ничего. Никаких шипов, ноль! Член выскальзывает из поспешно растянутого отверстия, капая смазкой, и он хватает его, сжимает до боли, держит — блять, как же ломит от желания кончить! Сам стоит потерянный, тяжело дышит. Не видит почти нихуя. Она поворачивается медленно — он чувствует на себе её взгляд. — Прости, ты наверное поговорить пришла. А я тут… Эти его слова, разумеется — полнейший сарказм, в котором ни проблеска сожаления. Ни здравствуй, ни, блять, как поживаешь! Он давит ей на плечо чтобы стащить на колени, буквально стряхивает на пол — успешно, само собой. Она покорная, ведомая, сладкая, как наркотический сон. Распластывается в ногах, что усиливает ломоту от оборванного кайфа в тысячу раз. — Открой-ка свой рот… Она открывает. И с десятка резких движений ладони вся агрессия, вся боль, всё отчаяние, весь голод и весь страх капают белым ей на язык.

❤

Вдох, выдох — рвано-сбито-неправильно. Движения про этом что надо — скользкие, глубокие, такие же надломанные, но это охуительно в тему… Изначально он не планировал ничего подобного. Наклонился, чтобы рассмотреть поближе её, когда муть глазах растворилась, предложить очищающее и adieu* — просто переступить было как-то невежливо. А она затянула его в немую бессмыслицу, когда он, как идиот, замер напротив. Сквозь благоухание волшебства от неё так и смердит маглами — таких здесь не жалуют. Да что там — таких здесь вовсе никогда не бывает! Пробралась ведь, для чего-то преодолела все эти сумасшедшие барьеры местных фанатиков. Магия в ней темноватая, несвятая, чреватая импульсивными выходками. Плещется меж пушистых ресниц, мерцает крохотными красными огоньками. Он смотрел в эти крохотные зеркала Тьмы долго-долго, будто оттуда ещё недостаточно повылезало чудовищ. Нужно больше, страшнее. Зачем ты пришла? Кроткая с виду. Соблазнительно обнажённая, с округлой грудью, стиснутой в руках, что совсем не подходит к этому взгляду. Кто-то запер прелесть в чудовищном карцере. Она смотрела так пронзительно, что его совесть не выдержала и шепнула тихонько. Он только подумал прочистить горло и попробовать извиниться, как она внезапно приблизилась — он даже растерялся на долю секунды от этой улыбки, по-девичьи игривой и одновременно дикой. От её языка, мазнувшего между его губ — сучка, поделилась его собственным вкусом без спроса! За такое твоим соратникам из прошлого полагался костёр. С этой маленькой выходкой снова поехало — его крыша и всё вокруг. После немой паузы в стремительно густеющих сумерках он снова не смог устоять. Обхватил её сзади за шею одной рукой, второй — сгрёб и поднял окончательно с пола. Она обвила его голыми ногами — моё, не отдам! Мастерски одолела все пуговицы его нехитрой рубашки. И елозила своей горячной задницей, тёрлась, блядь, пока его член снова не встал колом. Разве можно улыбаться после того, как тебя бесцеремонно поимели в задний проход и бросили в прямом смысле слова? Шептать нежно какую-то нераспознаваемую бредятину? Просить ещё, чтобы тобой воспользовался неспособный на любовь незнакомец? Она ебанутая до мозга костей. И столь же желанная в эту минуту. За то и покусана — в меру, аккуратно. Очищена для нового безумного раунда. Хрупкое тело растревожено в каждом его уголочке. Он это сделал. Ему это позволено! Он любуется и любуется без стыда. Любуется собой, своими пальцами вокруг её талии, всеми покраснениями, влажными следами на коже. Ушам дико радостно от того, как ритмично и дерзко звучат столкновения плоти. Её бросили в ноги, как грязь. Потому что грязь в её случае — это правда. Но ей не то чтобы похуй. Ей нравится — учитывая то, как жмурится кошкой, размякла, растеклась под ним, полностью напряжённым и взвинченным. Она пришла сюда за подчинением. И это похоже на какой-то, сука, дар свыше. Необъяснимый и упоительный. Он любит сочетать зелья и похоть, чтобы редкий раз отпустить себя на свободу. А её наркотик, похоже, он сам. Он совершенно не может оторваться от вида того, как входит в неё, растягивает, выныривает почти полностью, мокрый от кончика до яиц, блестящий. Медовая твоя пизда! Он брал её будто тысячи раз и одновременно делает это впервые. Вбивая, взбивая себя по итогу в крем между её пригласительно распухших женственных губок. Теряя связь с пространством и временем. У него стоит до тех пор, пока ей хочется. Или ему самому. Она пульсирует почти беспрерывно, не в силах поднять свои отяжелевшие веки. Я тоже рад тебя трахать, родная… Трахать и питать своей силой. Сквозь омут всех ощущений он чувствует как его сосёт её недобрая магия, вылизывает мягким невидимым языком, лаская рецепторы, и одновременно жёстко сосёт. Он чувствует себя полноценным — как бы смешно это ни звучало. Он ликует и дрожит от кайфа, кончая в неё в очередной раз. Она ноет тихо, будто бы уже утомлённо, впиваясь ноготками в его обнажённые плечи, но он распознаёт в этом сигнале только блаженство. Наладив дыхание спустя вечность, она открывает глаза и говорит еле слышно. — Тебе не идёт быть мертвецом. — Ладошки скользят по его блестящему от пота лицу, и она мягко дует на него.— Вот так лучше. А и правда. Проёбывать жизнь на пару с чудовищем намного приятнее. Может предложить ей остаться? Он откидывается наконец на спину, усмехается, подумав, а не слишком ли будет тупо озвучить вопрос: ты кто такая? Но она, как нарочно, склоняется к его уху и выдыхает. — Драко. Его имя, как похоть без наркоты, полностью трезвая, проистекающая в этой спальне сегодняшним вечером… Оно грозится поранить и обжечь правдой, ходит туда сюда в опасной близости, дразнит. Она ведёт расслабленной кистью руки по его телу, рассыпая мурашки. Он вздрагивает мелко — невольно. Рукам и ногам лень шевелиться, а коже не нужно ничего, кроме этих незатейливых ласк. Вдох полной грудью. Его имя ему тяжело. Без него было гораздо свободнее существовать в этом сумрачном мире. Но с ним всё стало вновь настоящим. Вместе с нежностью недоубийцы оно словно качает его на волнах. — Ты… Ты правда была моей… Я помню сладость… — бубнит он бездумно. Взгляд в потолок, полностью расфокусированный. — Я хочу помнить… — Я принесла тебе так много боли, что ты будешь молить меня об Обливиэйте. Он снова смотрит на неё прямо, со спокойным вопросом: — Всё-таки убьёшь? — Убью? — На секунду она смеется так задорно, как девчонка над несмешной шуткой парня, который ей нравится. — Даже если и могла бы… Ты же… Ты спас мне жизнь. Ты это помнишь? — Она приближается, гладит подушечкой пальца его по губам, и её лицо тут же выравнивается до полной серьёзности. — Я не ненавижу тебя, Драко, но своё бессилие — да. Её живой и блестящий взгляд теряет теплоту, становится каким-то безжизненно-матовым. Ему даже кажется, что она сейчас окаменеет и рассыпется в пыль, как в привычном сценарии его ночного кошмара, и от этого становится страшно. Но вопреки всему его ладонь перехватывает её «нездоровую» руку, сплетая пальцы. Бессилие. У тебя есть средство от самого мучительного бессилия. Это я. — Я тоже отрастил себе кое-что интересное, — говорит он сипло. Поднимает выше её руку, держа за запястье, касается мягко предплечья другой, и кончики пальцев нагреваются от испускаемого волшебства. Чувствуешь? Это была наглая ложь — о том, что он никакой не целитель. Хера с два! — он уникален. Никто так больше не может — без палочки, без заученных заклинаний улавливать своей магией... Да что там! — улавливать буквально своей кровью, неладное, вытравлять Тьму, вплетённую в мышцы и кости. Сколько жизней и проклятий он изгнал таким образом из человеческих тел — и не счесть! Она округляет глаза, словно в страхе, и отдёргивает свою руку, прижимает к груди. После отворачивается без слов, опускает ноги с кровати. Он поднимается за ней осторожно, чтоб не спугнуть, касается плеч — она тут же поднимает их к ушам, будто бы защищаясь. Он не должен её отпустить! Он почти понимает, что она для него значит. Женщина. Его. И похер какой она человек, пока она единственная, кто способен понять! Слова, которые он должен сказать, почти родились. Гермиона. Ты ведь Гермиона, не так ли? Всё, что ему нужно — забрать себе и её силу тоже, чтобы вышло взаимно, как и положено. Аромат её волшебства тихо сводит с ума. Ты моя, сука, моя. Его нос движется медленно по плечу к нежной шее и вверх, когда она произносит до ужаса холодно: — Это всё магия. Она обманывает нас. На деле же в новом мире мы друг другу совсем не нужны. Верно. Она невыносима! Она всегда считала себя умнее других и сейчас делает то же. Он чувствует, как клокочет внутри: она просто боится! Он обнимает её, холодный от страха потери. Она изгибается, поворачивается чтобы встретиться на мгновение взглядами, и вжимается своими губами в его. Ты не понял меня.. Она ныряет языком глубоко в его рот — оба стонут в глотки друг друга. …с моей рукой полный порядок… Её пальчики в его волосах сжимаются так, что становится больно. …а моё исцеление — избавление от бессилия стереть тебя из этого мира. Он отстраняется резко. Она глядит виновато и мокро от слёз. Крохотный шарик на языке бьётся, как стёклышко, и впивается сотнями мелких ядовитых частиц. Он вдруг понимает, что по-другому быть не могло с этой стервой — хочется проклясть себя за наивность! Но лишь улыбается горько, смакуя своё онемение, когда она обхватывает стремительно тяжелеющую светловолосую голову и шепчет: — Ты не оставил мне выбора.

❤

— Кто я? Ваш ангел-хранитель, быть может… На это высказывание нельзя не скривиться, потому что существо напротив — не просто отвратительно на вид, но ещё и обладает омерзительным голосом — высоким и при этом скрипучим, подавленным. Само оно очень похоже на человека, уменьшенного раза в два, покорёженного магией и втопленного задней частью в тело гигантской змеи. Вместо конечностей какие-то рудименты: маленькие, недоразвитые на вид ноги кажутся неспособными удержать даже вес мальчика-пятилетки, однако правая ручка вполне уверенно держит волшебную палочку, заряженную Люмосом. Вторая культя отпускает подбородок, растягивает ткань некогда белой рубашки, обнажая ключицу, и у пойманного прорезается голос: — Какого хера! Отъебись от меня! На это уродец чуть усиливает давление змеиной части своего тела — явно для того, чтобы добыча не рыпалась. — Вы можете произносить слова божественной молитвы, или зачитывать скучный рецепт, или вовсе издавать ничего не значащие междометия, и ваш тон безошибочно выдаст Малфоя. Оно издевается? От негодования и беспомощности сжимаются челюсти. Грязь скрипит на зубах и сушит кожу, однако последующее очищающее заклинание способствует вздоху облегчения. — Да-да. Привыкайте, — продолжает незнакомец, призывая движением палочки какие-то предметы. — Я собираюсь вернуть вам самого себя в ближайшее время. — О, как это чудесно! — вырывается из скованного горла. — А отобрал-то кто? Существо отстраняется, отчего становится ещё чуточку легче, однако хватка чешуйчатого хвоста остаётся на месте, пока оно копошится в маленьком облаке каких-то инструментов, блестящих в тусклом свете. — Так же я. С доброй помощью обстоятельств, Тёмной метки и магических фокусов ваших предков, — отвечает он, наконец, возвращая своё внимание. — И вы были не единственным, чью память я трогал, если вас это утешит. — Он снова оттягивает выпачканную ткань в сторону, вызывая желание немедленно испариться. — Не шевелитесь. Лучше вспомните, как оказались здесь. О, это он помнит, пусть и смутно. Если можно выйти пешком из сна, то именно это он и сделал. Шевелил ногами до тех пор, пока не почувствовал опору, брёл поначалу в никуда, думая, что у тьмы нет конца, а благостное ощущение ветра и земной гравитации — всего лишь её злая издёвка. Однако ж рассвет наступил, и он упал обессиленный на траву, умирая от жажды и голода. Прижимая к груди драгоценность — изогнутую волшебную палочку. Змеечеловек тем временем склоняется так, что обнажённой кожи снова касается тошнотворное дыхание. Лицо пленника кривится от прикосновения. — Я долго не понимал, почему вашим новым домом была выбрана именно эта забытая богами французская глушь, но в действительности всё вышло более чем удивительно. Теперь уже очевидно, что вы столкнулись с самым первым, самым древним заклятием вашего дома: похоже, Арманд Малфой снабдил свой английский замок тайным путём отступления на свою родину. Вы застряли где-то между двумя фамильными локациями и вышли в конечном итоге на территории его прежнего имения. Да, сейчас это безымянные руины, но магически это всё ещё дом вашего предка. То, что вокруг живут одни волшебники и, по совместительству, фанатичные приверженцы чистоты крови, только подтверждает эту догадку. Арманд. Арманд. Он слышал это имя от местных и, вроде бы, даже хотел налепить его на себя. Его и правда буквально приняли за своего, несмотря на чужой язык и необычную внешность. Никаких лишних вопросов, никаких косых взглядов — наоборот, всё было ладно и предельно понятно. Однако ж теперь это англоговорящее страшилище в какой-то душной норе неожиданно вещает, что знает о его жизни больше него самого. Это не может не тревожить и не разжигать интерес. — И сколько я отсутствовал? Почему не переместился сразу, как только... Как только что? Он чувствует себя неспособным облечь свои смазанные воспоминания в словесную форму и обречённо вздыхает. Отвратительный голос не менее отвратительного существа при этом продолжает ебать слух, внушая необычайное спокойствие. — Кто же теперь может знать о заклятиях тысячелетней давности? Я полагаю, магии нужно было время, чтобы сплести необходимые связи и… пробудить вас. Для этого требовался мощный магический выплеск*. На последних словах уродец прячет взгляд, якобы отвлекаясь на свои побрякушки, что, конечно же, бесит — немного. — И он, этот выплеск, чудом взялся из ниоткуда*? — Вылетает полуагрессивный вопрос. Но вместо ответа следует резкая боль от пореза — мелкий изонутый нож, похожий на плоский металлический коготь, вонзается под ключицу. — Какого, блять?! Секунду спустя на рану капает мягкий бальзам, и «лапка» врачующего принимается давить на неё под бубнёж заклинания. Змеиные кольца потихоньку расслабляются, и он уже боится шуметь, чтобы не повернуть вспять собственное освобождение. — И кто вам дал такое право? — спрашивает «пациент», когда боль полностью исчезает, и уродливая конечность больше не касается кожи. Ноги в этот миг свободны, а он сам оказывается сидящим на полу этого странного грота. — Здравый смысл дал мне его. Моя забота, направленная, в первую очередь, на благо магического мира нашей с вами страны. Желание искупления. Глаза невольно сужаются: такое уёбище и вообразило себя не кем иным, как Мессией?! — Из-за вашей заботы я привязан к этим местам? — Вот тут уже был не я. Эти земли принадлежат вам и выполняют вашу волю. Арманд давно умер, поэтому всем заправляет живой Малфой. Но не могу не скрыть своей радости: оставаться здесь было отличным решением. — Было? А что изменилось сейчас? Кончик змеиного хвоста поднимается на уровень глаз, держа мелкий окровавленный кристалл. — Вот это. Вас обнаружили и привязали, чтобы не потерять. Это… нехорошо. — Кто? Существо изображает задумчивость. — Назовём её… ваша пассия. Умная и потенциально опасная пассия, прилежно трудящаяся на благо отечества. — Она? — Недоумение изгибает светлую бровь. — Но я не… — Потому-то вы и предпочитаете мужчин, что у вас есть она… Скажем, вам позволены только бесплотные утехи по некоему магическому договору вашей семьи. Повторюсь: никто не знает, чем руководствовались ваши праотцы столетия назад. Французы, как известно, сами себе на уме, воинственные, но при этом и весьма изобретательные. И развратные. Так и хочется дополнить этим словом вполне справедливый ряд определений. На этом он окончательно успокаивается, несмотря на дискомфорт, запах земли и крайне слабое освещение. Спина находит опору и расслабляется. Уродец уже не вызывает ни малейшего признака отвращения — в этот миг его хвост свёрнут кольцами, и тщедушное тельце будто сидит на нем сверху, как на стуле. Его «гость» ловит подплывающий пузырёк с зельем, аромат которого хорошо знаком, как восстанавливающий силы эликсир; показывает жестом «за ваше здоровье», перед тем как его осушить. — Я могу попробовать излечить вас, — говорит он тихо, спустя ещё пару снадобий и одно подношение, которым оказывается его волшебная палочка. — Я же. Я не знаю, как это объяснить, но я умею… — Я знаю о ваших беспалочковых способностях, мистер Малфой. И они, к слову, одна из причин, почему вам стоит оставить это гиблое место и заняться развитием. Но мой недуг… Он — моя цена и мой путь на покой. — Изогнутое древко в руке высекает ещё один Люмос, и загадочный похититель подползает так близко, что становится видно его глаза рептилии и ручки, все сплошь в мелких чешуйках. — Видите ли, лучшим выходом для мира было бы убить вас обоих. Но я не посмею. С меня хватит убийств, хватит истязаний детей, да и ваша с ней выживаемость столь феноменальна, что грешно даже помыслить о покушении. — А она… — он смотрит так же пристально, как и его собеседник. — Она что, прям монстр, да? — Упрямство, ум и убеждения — опасное сочетание. Особенно на фоне увлечения Тёмными искусствами. Последняя фраза вызывает ухмылку: — Кто из нас свят? — Никто. Но никто так не силён, как она. И мы не знаем, чем всё обернётся через годы. Вам нужно быть готовым. — Готовым… — безэмоционально повторяет он, и существо подбирается ещё ближе, прицельно к уху, чтобы оглушительно прошипеть: — Да. Готовым. Когда земля под ногами пылает огнём, все молятся на того, кто способен его погасить.