Смелость

Комната моя обычно пуста и нелюдима. Но думаю всегда, может, стань я хоть чуточку смелей, ярче оказался бы свет, что бьет из окна за тонировкой газет. И сквозь призму высоких людских ожиданий я был бы лучше, чем они пожелали. Год за годом зимой на улицах очень тоскливо, а холод пробивает до дрожи, да так, что даже выходить наружу нет абсолютно никакого желания. Но я не жалуюсь вовсе, я согрет пуховым, сырым одеялом, что со временем провоняло дешевым хмельным. Да и в доме тепло, хоть и нет отопления, а из крана давно не текло горячей воды. Свечей в запасе все меньше и меньше, но не хочу даже думать, о том, чтобы вдруг выйти в мир. Страхи мои, возможно, глупы, но просто взять и забыть их я не могу. И даже при моих угнетеньях мне так нравится это спокойное место, где я останусь навечно один. И не вижу причин становиться другим, ведь я тот, кем являюсь. Ну и ладно, что не важен другим! За то буду собою любим! Лежа на металлической койке, будто в тюрьме, смотрю в потолок, а в тишине, ветер снова рвется ко мне. Его вой заглушил лязг упавшей на подгнивший, деревянный пол, ложки, что уронила моя кошка. Я, встрепенувшись, поднялся с постели, осмотрел комнатушку, почти впервые за неделю. На ободранной стене висят одиноко часы, стрелки которых давно не идут и время будто застыло. Открытый сервант, отживший свое и дверцы его скоро сорвутся с петель. А у окна, накрытый красной скатертью, стол, стоит на старой газете, немного косой, а на нем красуется бутылка разбавленного спирта. Возле стола, скамья из темной древесины, пыльная и древняя настолько, что уже разваливается на мелкие щебенки, а под ней, сидит моя пушистая подруга, изредка выглядывая и пялясь на меня. Зову ее к себе, она бежит, поблескивая на свету своей ярко-рыжей шерсткой. Запрыгнув на койку, кошка улеглась у меня на груди. Моя кошечка Буся- самое дорогое, что у меня есть, только ради нее я продолжаю существовать, только ради нее я готов куда-то идти. Согревая меня своим теплом, мурчит, громко и протяжно, медленно засыпая. А я, не переставая глажу Буську, мягко и нежно, хоть и дрожащие руки затекли от постоянного нахождения в одном положении и от тремора после долгого запоя. Вместе с подругой, уснул и я, даже не заметив этого. Так прошел мой скучный день. Уже который раз я убеждаюсь, что нет желания меняться, нет желания что-то в этой жизни ворошить. И вновь я открываю глаза, вновь болотный от плесени и сигаретного дыма потолок передо мной будто давит сверху. Крутясь на продавленном и засаленном матрасе, не могу найти себе места. Издав тяжкий вздох, уселся на краю кровати, еле разглядывая свои владения. Кошка с самого утра сидит на подоконнике, смотря на падающий с тусклого, чернеющего неба, снег, и птиц, пролетающих сквозь него. Голова идет кругом, я будто не в себе. Моя гнусная жизнь и серые будни в один миг перестали быть чем-то спокойным. Чувство напряжения и непреодолимого желания что-то сделать, пройти через свои убеждения, одолевают. Схватившись за свои поседевшие, грязные, редкие волосы, цепляюсь пальцами, ненароком их вырывая, качаюсь то назад, то вперед. Что-то меняется, но что не пойму, не хочу ничего, но в то же время и просто сидеть не могу. Я подрываюсь на месте, половица скрипнула так мерзко. Скривив свое морщинистое, немного обвисшее лицо, я поплелся в сторону стола, шурша своими шерстяными тёплыми носками по шершавому, немытому полу. Хватаю бутылку, прислоняя ее горло к своим высохшим и потрескавшимся губам, желая отхлебнуть немного, краем глаза вижу жизнь, которой никогда не было у меня. Веселая ребятня прыгала в сугробы на улице, бегала, играла. Я посмотрел на темно-зелёную бутылку в своих руках, то и дело переводя взгляд то в окно, то на нее. Выдыхая, хрипя, поматываю головой из стороны в сторону, думая, что же делать и как же быть дальше. Оглядываюсь. Разодранный, забитый грязью ковер, лежавший посреди комнаты, вызывал отвращение, а одиноко висящий патрон на потолке, в котором должна была быть вкручена лампочка, держится на одном лишь электрическом проводе и почти отвалился. Покосившаяся, деревянная, заколоченная множеством заплаток, входная дверь, то и дело пропускала зимний, морозный воздух с улицы сквозь свои щели. Вертясь вокруг себя, я видел все это целиком. Всю свою жизнь, прожитую подобным образом, все неудачи и падения… ни одного взлета. А я, в принципе, никогда и не старался сделать что-то лучше, я двигался по наитию и этот принцип жизни дал такие уродливые и невкусные плоды. Один вопрос: «Почему я начал осознавать это только сейчас, а не тогда, когда была возможность что-то исправить?» Дыхание замерло, я отречен от ясной и светлой жизни и не вижу ничего дальше своего носа. Да и, наверное, поздно уже это менять. Я медленно, трясясь, присел на скамью, та скрежетала под моим весом и трещала, казалось, что вот-вот рассыпется. Я склонил голову, а слеза покатилась по щеке, она ощущалась так остро, будто сотни иголок впились в мое лицо аккуратной дорожкой. Я пал ниц перед безысходностью и одиночеством. Продолжал бы я сидеть, пялясь на свои сморщенные и толстые пальцы, но по ноге прошла приятная дрожь. Буся нежно терлась о мою ногу, ластясь. Я, приподнимая уголки губ, потянулся к ней, а та, окинув меня презрительным взглядом, отправилась в сторону двери, жаждя свободы. Колеблясь, я шагнул ей на встречу. Приоткрывая створку, ненароком выглянул на улицу, а кошка, стоя в проеме, не собиралась никуда выходить, она смотрела на меня, ожидая. Накинув на себя старую фуфайку и запрыгнув в валенки, я высунул голову из дома. Никого не видно. Только лишь белая пустота снега играла в солнечных лучах. Раскрывая дверь на распашку, ступаю на сугроб, проваливаясь, теряя равновесие, выхожу на середину ограды. Стою. Глубоко вдыхаю ледяной воздух, расслабляюсь, тело будто ватное и не подвластное мне. Я падаю на колени. Свет, яркий и теплый, режет глаза, я щурюсь, но продолжаю смотреть куда-то вдаль. Подле меня ходит Буся, мяукая и беспокойно шагая туда-сюда. Подходит ко мне и запрыгивает на руки. Сейчас я готов сказать себе: - Митек, а ведь еще можно все изменить.