Край тишины

Я крадусь в темноте, игнорируя приступы страха, В бесконечно холодных пустых коридорах, Напряженно прислушиваясь, холодея и вздрагивая, Прижимаясь к стене от малейшего шороха. Я взорву эти стены, я взломаю все двери, Одолев все барьеры, победив все преграды. Я сильнее, чем холод, ты вернешься, я верю, Оттуда, откуда никому нет возврата. Заблудившийся в мрачных глубинах зеркальных поверхностей, Ты зовешь меня сквозь океаны полной луны. Рвется тонкая нить, но я верю в твое бессмертие И отыщу тебя даже на том краю тишины.

[Fleur — Бессмертие]

Комья земли под ногами скатываются, осыпаются — Броня опирается о колени, дышит шумно, делая короткую передышку, и идёт дальше. Вперёд. Вверх. Широкий путь превращается в узкую дорогу, позже — в тропинку-мост, ныряющую без страха в густой кисель темноты. Непроглядная, она повсюду — спереди, снизу, сбоку, и лишь тусклый свет позволяет видеть путь и не сойти с ума. Позади — тишина: ни шороха, ни скрипа, ни шагов; мёртвая тишина, — и больше всего на свете Броня хочет обернуться. Сообщение приходит после полудня: день ясный и солнечный, свет щедро купает в золоте её кожу и волосы, пока она сидит, склонившись над бумагами и подпирая ладонью лоб. Хлопает дверь, гудят голоса — кто-то заходит, выходит, неподалёку ворчит под нос, листая книги, Пела, Форт живёт свой очередной привычный день, и это одновременно спокойно и тоскливо. Наташа просит спуститься в Подземье, и Броня не успевает даже удивиться, когда приходит второе сообщение — срочно! — а затем и третье, оказывающееся решающим: это касается Сееле. Она спускается по ведущим в Форт ступеням уже через пятнадцать минут, и никогда еще они не казались ей настолько бесконечными. В клинике почти пусто — за исключением трёх шахтеров, лениво переговаривающихся друг с другом со своих коек, и матери с ребёнком, скромно притулившихся на стульчиках у стены. По сравнению с хаосом, творящимся здесь в некоторые дни, картина почти идиллическая — но, сколько бы не осматривалась, Броня нигде не видит ни Наташу, ни Сееле. В глубине души она рада использовать этот удачно подвернувшийся повод — с Сееле они не виделись две недели, занятые каждая своими делами, а ежедневные сообщения вместо облегчения лишь усиливали тоску. Гулко хлопает дверь. Ребёнок начинает хныкать — и Броня вдруг ощущает зудящую под кожей тревогу, когда поворачивается на звук шагов и сталкивается взглядом со стоящей у стола в углу Наташей. Краше — в гроб кладут. — Что случилось? Ты сказала, что речь о Сееле… С ней все хорошо? Броня видит даже на расстоянии, как дёргается ее кадык. Глаза у Наташи красные и уставшие, кожа — словно хрупкий желтоватый пергамент. Она выглядит как человек, которому катастрофически нужен сон — Сееле, вспоминает Броня, не раз ругалась с ней из-за этого. — Пойдём со мной, — она делает короткое движение рукой, поворачивается, ничего не объясняя, и Броня послушно входит в соседнюю комнатку, дверь которой так удачно сливается со стеной, что при беглом взгляде практически неразличима. Она никогда не бывала здесь за то проведенное в Подземье время, когда только начиналась вся эта безумная история со Стеллароном, и предполагает лишь, что это палаты для тех, кто предпочитает некоторое уединение — может быть, для более тяжёлых пациентов. Это совсем не успокаивает. Наташа кивает на ширму, отделяющую кровать от входа. — Я подумала… Вы должны увидеться. Она очень скучала по тебе. Вот ты где, шепчет Броня — так тихо, что и сама не слышит. Кожа Сееле почти сливается с простыней — белый мрамор в окружении чернильных рек, — и Броня несколько мгновений растерянно смотрит на безмятежное лицо, прежде чем решается подойти ближе. Сееле постоянно: рана, царапина, синяк. Броня ворчит, Броня пытается защитить её, заставить одуматься, не бросаться в бой вперед всех, однако как заставить одуматься ветер, что гнёт деревья, или мороз, кусающий щеки? С ужасом она ожидает момента, когда подведет удача, когда коса окажется недостаточно быстрой — и вот же, дожидается. — Что… Что с ней? Она ранена? Отвечает лишь стук двери — Наташа выходит, оставляя их наедине. Слабо, медленно вздымающаяся грудь и живот под тонким одеялом перетянуты бинтами в несколько слоев — тут и там ржавые пятна, и Броня чувствует тошноту при одном взгляде на них. Она никогда не боялась крови: военачальница, воин, ведущая свою армию на вечную войну против чужеродных созданий, но в памяти — крики боли, мёртвые лица, окровавленные руки и безумные глаза, умоляющие о прекращении страданий. Всё это остается с ней навечно, и увидеть подобное на лицах дорогих людей она боится, пожалуй, больше всего на свете. Почему кровь всё еще не останавливается? — Я же просила тебя быть осторожнее! Ну и кто теперь прав? Броня опускается на колени, кладёт голову на сложенные руки, вновь ворчит вполголоса, смотрит и смотрит на чужое лицо, впитывая, запоминая. Она не знает, сколько времени проводит так, но когда снаружи слышится приглушенный шум, ноги её онемевшие и ватные. Она хочет остаться здесь до пробуждения Сееле, но для начала неплохо попросить у Наташи хотя бы стул. — Просыпайся скорее, чтобы я могла отругать тебя как следует, ладно? Сееле не отвечает — ожидаемо, — и Броне чувствует вдруг: что-то не так. Склонившись, она прислушивается с холодеющим сердцем — и не слышит. Кожа под пальцами ледяная, словно только что из Заснеженных полей, не бьется пульс. Броня хочет закричать, позвать на помощь, но горло пережимает, вместо голоса — жалкий всхлип. Она не верит. Сколько их таких было — ран, окровавленных бинтов, синяков и ссадин, но всегда Сееле смеялась в ответ на её тревогу. Дразнила, сердилась, ругалась — что я тебе, ребенок? А сейчас — лежит безмолвно, никогда больше глаза не откроет. Невозможно, невозможно. Невозможно. Она ведь была жива! Она должна была проснуться! Броня впечатывается плечом с размаху — больно до искр — в косяк двери, вываливается в общую комнату, хрипит в агонии, и Наташа понимает без слов. Все понимают — окружают дверь, кто может идти, кто не может — переглядываются и испуганно шепчутся. В комнату, впрочем, не заходят. Броня не может подойти ближе — пересекает порог и сползает на пол по стене, обняв колени, смотрит, не отрываясь, но видит только размытые пятна. Сееле не просыпается, несмотря на все попытки, ругательства переходят в мольбы, мольбы — в тихий плач. Наташа прижимает её к груди, уткнувшись лицом в волосы, гладит спину и плечи — Броня смаргивает слёзы и не может даже пошевелиться. Она должна была проснуться, бьётся в голове безостановочно, она же обещала строить мост вместе, она обещала быть рядом, она… Прекрасный солнечный день в одно мгновение оборачивается ночью. — Когда её принесли ко мне, она едва дышала. Я не готова была её отпустить, но сейчас… сейчас я понимаю, что только продлевала мучения. Они сидят возле постели: Наташа на стуле, Броня на полу, не отпуская холодной безвольной руки, которая никогда уже не сожмет крепко, но ласково её собственную. Клиника пуста; люди разносят вести быстро, вскоре весь Камнеград узнает — Броне кажется, будто свет всего мира померк, снаружи этих стен нет больше ничего. Она не может покинуть их — покинуть Сееле. Наташу слушает вполуха: той неважно, впрочем, она выливает своё горе и вину словами, словно это может помочь. — Я просила взять кого-то в помощь… Хотя бы Луку… Но она же всегда такая… Мы даже повздорили немного. Не могу поверить… Последнее, что я сказала ей — что я ею недовольна… Это никогда не было правдой. Никогда… Броня прижимается к руке Сееле лбом — она не в силах даже встать, не может выдавить ни слова. Пытается вспомнить, что сама сказала Сееле перед расставанием — и не помнит. Каждая разлука могла стать последней — почему никто из них никогда не думал об этом? Почему она не целовала, не обнимала Сееле как в последний раз? Почему не приходила увидеться сама — ждала чего-то, обижалась по-детски. Полчаса — и здесь. Почему она не делала этого? Когда Наташа уходит, Броня ещё долго сидит неподвижно, глядя на стену и не видя ничего. Снаружи кипит жизнь, слышны голоса; каким-то абсолютным безумием ощущается мысль о том, что планета всё ещё вращается вокруг своей оси, что люди живут так же, как жили — пока она вся черна от горя. А после внутри словно прорывает плотину: она рыдает навзрыд так, что болит горло, воет и скулит, гладит и целует бледное мёртвое лицо, не в силах поверить в произошедшее, не в силах от неё оторваться. Прошу, молит она, задыхаясь в рыданиях, прижимая руки к разрывающейся от боли груди, умоляю, что угодно сделаю, что угодно отдам — только верните её мне, позвольте ей жить! Столько она еще не видела, столько не сделала — как я могу потерять её, такую драгоценную, такую любимую, когда только-только обрела? Почему я жива, а она — нет? Если бы я только могла отдать ей свою жизнь… если бы я могла хоть что-нибудь! Она молится Яоши, пока перед глазами стоит улыбка Сееле, она молится всем эонам без разбору, надеясь, что её горе донесется хоть до кого-нибудь, она цепляется за руку Сееле, не в силах разжать пальцы, и вскоре не может даже плакать — лишь вздрагивает всем телом, абсолютно опустошенная, не понимая, как теперь быть, когда всё вокруг разом вдруг потеряло смысл. Когда она открывает глаза, то решает, что ослепла — окружающая темнота пробирает холодом как от сквозняка из незакрытого окна. — Эй? — зовёт Броня сипло, вспоминая, что была в комнатке рядом с Сееле — не в силах использовать слово «тело» в отношении неё. — Наташа? Кто-нибудь? Никто не отвечает. Она осознаёт вдруг, что лежит в постели — не на полу. Встаёт, водя руками перед собой, наощупь находит стену и идет вдоль неё, пока не натыкается на дверь. Снаружи светлее, но непонятно, откуда именно исходит этот свет, холодный и белый, словно в лунную ночь — в округе нет ни одного светильника. Впереди и позади широкий пустой коридор, погружённый в тишину, и всё, что ей остается — лишь оставить комнату за спиной и идти вперед. Она идет, кажется, вечность, но словно топчется на месте. Картина вокруг не меняется, из звуков — только стук её обуви и дыхание, и вскоре начинает казаться, что это либо сон, либо ад. Спустя еще некоторое время она различает что-то впереди — и прибавляет шаг, молясь, чтобы это не стало видением измученного разума. Это оказываются люди: худые, бледные и изможденные, они бродят от стены к стене, словно потерянные, и даже не поворачивают голов, когда она встает перед ними. — Прошу прощения, не подскажете, что это за место? Ни взгляда, ни звука. — Вы слышите меня? Впрочем, и эта попытка не приносит результата — Броня машет рукой перед лицом невысокой женщины со спутанными длинными волосами, но та проходит мимо, словно и не заметив. Теперь коридор не пуст — но она не уверена, что лучше, ведь от их вида, от пустых взглядов, направленных словно сквозь неё, всё внутри застывает. Она ускоряет шаг, но этому пути нет конца — лишь холод, тишина и их тусклые глаза, наблюдающие, но невидящие. В отчаянии Броня больно щиплет себя за руку, желая проснуться, но ничего не происходит. Людей становится всё больше — они прибывают из ниоткуда, держась стен, и чем дальше она идет, тем более измученными, более безумными они выглядят. Некоторые бесцельно ковыряют стену, похожие на скелетов в своих драных одеждах, некоторые сидят, склонившись вперед словно в ожидании милостыни, и в памяти Брони сохраняются зачем-то картины их костлявых лодыжек. Они всё еще не говорят с ней, но тянут руки, цепляются за подол платья, словно умоляют безмолвно остаться с ними здесь, и её шаг превращается почти в бег — только бы выбраться из этого жуткого места. — Броня, — зовет её вдруг голос, знакомый до боли, и она оборачивается, но видит всё ту же картину, от которой бежала. — Броня… — Матушка? — шепчет она, и понимает вдруг, что не может сдвинуться с места. — Мама, это ты?.. Откуда бы ей здесь взяться, думает Броня, но от звука её голоса всё внутри переворачивается, тянет тоскливо и нежно. Прошло время — острая тоска унялась, слезы высохли, но любое упоминание о матери до сих пор возвращает мысленно в тот последний миг. А потом — в детство. — Броня, — повторяет голос снова, тихо и ласково, — она идет за тобой. Не бойся, она уже здесь. — О чем… о чем ты говоришь? Кто идет за мной? Броне кажется, что она сошла с ума — разговаривает с пустотой, и пустота отвечает ей: — Запомни то, что я скажу тебе сейчас: ничего не ешь, ничего не пей. Не принимай ничего из чужих рук, даже если это будет стоить жизни. Не оборачивайся на своём пути, иначе потеряешь то, за чем пришла, и никогда больше не увидишь свою подругу. Запомни это. Ничего не ешь, ничего не пей. Не принимай ничего из чужих рук. Не оборачивайся. Она повторяет это снова и снова — темнота обступает Броню, заглушая голос, делая его всё тише, и, охваченная ужасом новой разлуки, Броня зовет мать, но всё вокруг тает — и она тоже. Когда она открывает глаза, то решает, что всё это было сном — безумным и ужасным, но нереальным. Она в своей постели, просторную комнату заливает свет из широких окон, а снаружи ясный зимний день. И Сееле, конечно же, жива — вот бы увидеть её хоть мельком… В дверь стучат, голос дворецкого доносится с той стороны: — Вы проснулись, госпожа Броня? Доброго утра, завтрак уже подали. — Спасибо, Себас, — говорит она после короткого молчания и почти удивляется тому, каким безжизненным звучит голос. — Я сейчас спущусь. Она слышала всё это множество раз, слово в слово. Вот сейчас он предложит прислать служанок, чтобы помогли одеться — она, разумеется, откажется. Затем спросит, набирать ли ванну — здесь стоит согласиться, но вместо горячей воды должна быть прохладная, чтобы взбодриться на грядущий день. Во время завтрака он прочитает ей список дня. Всё идет по невидимому сценарию, пункт за пунктом. Броня встает, только когда слышит за дверью удаляющиеся шаркающие шаги. Она привыкла завтракать в одиночестве — раньше во главе стола сидела матушка, и чем взрослее Броня становилась, тем короче были их утренние разговоры. Милые мелочи сменяли указания и советы, мама больше спрашивала, чем говорила сама, и уже тогда это должно было стать знаком, но никто так и не смог расшифровать его вовремя. Еды для одного слишком много: она тянется за тостами, откладывает, придвигает блюдо с шашлычками из ягодного фазана, затем меняет его на блинчики. Аппетита нет — съесть даже кусочек кажется слишком сложной задачей. — Что-то не так? — спрашивает Себас, прерывая свою речь, поправляет очки. Он уже стар — служил еще её матери, — но знает так много, что у неё рука не поднимается заменить его кем-то. — Всё хорошо, — лжет она, нанизывает кусочек блинчика на вилку, обмакивает в варенье и демонстративно подносит ко рту, чтобы пресечь дальнейшие расспросы. Однако что-то действительно не так: запаха нет, а из памяти рождаются слова матери, сказанные в том кошмарном сне: ничего не ешь, ничего не пей. — Если вам не нравится, мы можем заменить, — говорят ей, и она вдруг не может вспомнить, кому принадлежит этот голос. — Госпожа, вам нужно поесть. Только скажите, и мы приготовим что попросите. Хотя бы кусочек, госпожа Броня. Смотрите, вот бисквит, если вы желаете чего-то сладкого… или пирог с лососем — раньше он вам так нравился, правда? — Уйди, — шепчет она, отбрасывая вилку. К горлу поднимается склизкий ком — хочется поскорее уйти отсюда. Всё не так. Всё неправильно. Она правда слышала маму? Этот день настоящий? Сееле жива, правда же? Она где-то в Подземье, занимается своими делами, а вовсе не идет за ней по темному коридору. — Уйди, оставь меня! — Госпожа, поешьте… — Уходи! — Ешьте! Голос переходит в рычание. На её глазах еда вдруг теряет цвет, ссыхается, гнилостные пятна растекаются по гладкому яблочному боку, покрываются белой плесенью шашлычки. В едва не съеденном блинчике копошатся мелкие белые черви, и она с трудом подавляет возглас отвращения, вскакивая со стула. — Что происходит? — спрашивает требовательно, но в ответ слышит лишь тишину; Себаса больше нет, солнце за окнами чернеет, тени расползаются по комнате, и раньше, чем Броня успевает выбраться из столовой, темнота опутывает её плотным коконом. Когда она открывает глаза, то находит себя на поле битвы. Вокруг — шум, крики, выстрелы, рев; порождения фрагментума теснят Среброгривых стражей, и она может поклясться, что помнит это место в северных руинах; она уже была здесь. Лица мертвых товарищей мелькают перед глазами — её маленький, но храбрый штурмовой отряд, они не выпускают оружие, они сражаются из последних сил, но врагов слишком много. Десять человек против сотни — как же она тогда выжила?.. Мимо виска, взвив прядь волос, пролетает пуля — Броня отшатывается и едва не падает, споткнувшись о руку лежащего позади солдата. Порождения фрагментума еще не видят её, но без оружия справиться с ними задача абсолютно невозможная. — Госпожа Броня, — зовет хриплый голос откуда-то с земли: один из солдат приподнимает руку, привлекая внимание. Он не жилец, это понятно сразу — кровь выходит из глубокой рваной раны, проходящей через живот, и его лицо отзывается чем-то в голове Брони, словно она уже видела это когда-то давно. Она присаживается рядом, пачкаясь кровью, и пытается утешить его, облегчить страх смерти, но он из последних сил протягивает ей в окровавленных руках своё ружье. — Возьмите… Вы не должны… пострадать… — Спасибо, — растерянно благодарит она и тянется к ружью, однако рука повисает в воздухе — и медленно опускается. — Спасибо. — У вас… нет оружия… — глаза солдата, тускнеющие с каждой минутой, смотрят почти с укором. — Прошу вас… я бы хотел… сделать что-то… — Ты уже сделал, — шепчет она, оглядывается в поисках подмоги, пытаясь найти помощь, пусть даже это бессмысленно. — Ты спас свой город — разве этого мало? Когда она вновь смотрит вниз, его глаза устремлены в небо — пустые и безжизненные. Ружьё падает к её ногам, безмолвно умоляя: возьми меня как его последнюю волю, — но она лишь закрывает чужие глаза, шепчет короткую молитву и идет дальше, избегая порождений фрагментума. Очень странное чувство: прятаться, словно трусиха, от тех, с кем ты всегда готова была вступить в бой. С кем ты боролась так много раз, что уже сбилась со счета — но сейчас не имея ничего, что можно было бы им противопоставить. Мужчина — почти юноша, — протягивает ей серебряную брошь, когда она ласково гладит его по руке. Прозрачные камни на ней алы от крови. Броня качает головой почти умоляюще: нет, хватит, не могу, не могу. — Прошу, передайте это моей жене… я не успел… годовщина брака… я не увижу этого ребенка… умоляю, мой подарок… — Я не могу, — шепчет она почти неслышно в окружающем шуме. Кровь повсюду — и во рту она тоже чувствует этот привкус. Мужчина умоляет её, рассказывает, как долго искал этот подарок, как важно его беременной жене получить хоть что-то на память о нем, его рука опускается всё ниже, и Броня ощущает себя ужасным человеком, когда брошь падает на землю, а его разочарованные глаза закрываются под её пальцами. Ничего не бери из чужих рук, напоминает голос в голове — почему-то сейчас он звучит голосом Сееле, и она смаргивает слезы. Если это поможет… если это позволит ей всё исправить… — Всё хорошо, Сееле, — обещает она, — всё будет хорошо. Я вытащу тебя отсюда. Броня бредет через поле боя, не обращая внимания ни на что вокруг, и битва из прошлого больше не касается её. Когда она открывает глаза, вокруг блеск, свет и смех — пары танцуют, знатные леди сверкают украшениями, взвиваются юбки, звенят бокалами, чокаясь, со счастливыми улыбками мужчины во фраках чуть поодаль. Крови больше нет — она одета в роскошное платье, голые плечи и руки холодит воздух. — Госпожа, вы прекрасны как свет солнца на снегу, — вкрадчиво сообщает юноша перед ней, — прошу вас, подарите своему рабу, ничтожному перед вашей красотой, еще один танец? Она открывает было рот, но тут шум стихает, пары останавливаются — все смотрят в одну сторону, и Броня тоже поворачивается туда же. Её мать — золото волос, улыбка на губах, сверкающие глаза, — поднимает тост за всех присутствующих, и Броня едва может выдавить хоть звук из спазмированного горла — она не в силах перестать смотреть, и тоска по матери, скрытая глубоко внутри нестихаемая любовь и благодарность пылают в ней болезненно и мучительно. Хочется обнять, сжать руку, побыть с ней еще хотя бы немного — с вот такой, светлой, не запятнанной стелларонским шёпотом. С любой, на самом деле — Броня очень скучает. — Следующий тост я хочу поднять за мою дочь, нашу героиню, — говорит Коколия Рэнд, и Броня видит, как все поворачиваются к ней, улыбаются, кивают, подбадривают, когда она идет к матери сквозь этот живой коридор. Вырастившие её руки протягивают бокал, мать ждет с терпеливой улыбкой, зал затихает, зачарованный сценой, и что-то внутри Брони разрывается с оглушительным треском. — Мама, — шепчет она срывающимся голосом, — мама, прости меня… я не могу… Она огибает её и бежит влево, к балкону — люди больше не пропускают, хватают за руки, за платье, тянут, словно псы, пытающиеся разорвать на части, их злобные, возмущенные голоса звенят в ушах, пальцы холодны как лед, а изо ртов вырывается яростное рычание: остановись, выйди, возьми, ты не уйдёшь, ты не уйдёшь! Броня цепляется за ручку двери и с криком вырывается наружу — прямо в метель. Когда она открывает глаза, вокруг нестерпимо пахнет гарью. Клиника Камнеграда горит. Столбы дыма вырываются из щелей, пляшут в окнах яростные алые тени, отбрасывая пятна и полосы на камень площади. Народ, собравшийся вокруг, не рискует подходить ближе — заливают пожар водой из ведер, но этого недостаточно. Броня пробивается вперёд, но толпа выталкивает её. На мгновение в царящем вокруг хаосе она теряет направление — и видит вдруг Наташу, сидящую у мусорного контейнера, навалившись спиной на его железный бок. — Что произошло? — Броня падает перед ней на колени, смотрит на рану, которую Наташа зажимает руками. — Ты ранена? Что… Что мне сделать? Все лекарства и бинты остались в клинике — словно растерянный ребенок, она касается то рук Наташи, то её плеча. — Мне ты уже не поможешь, — говорит Наташа, убирает одну руку и протягивает ей ключ, — Сееле внутри. Я закрыла дверь, чтобы она не сбежала и не растревожила раны, но пожар… Прошу тебя, спаси её! Броня застывает, глядит сначала на ключ, после — на клинику. В окне на торце дома она видит Сееле — мелькнувшую искру, — и отчаяние захлестывает с головой. Сееле вновь умрет, если не помочь — но настоящая ли она? Что, если настоящая окажется потерянной из-за помощи этой? Броня не в силах смотреть, но и рисковать так не может, и эта мучительная дилемма жжёт хуже огня. Как же быть, думает Броня торопливо, как же быть… — Ну же, быстрее! — восклицает Наташа, хватает за руку ледяными пальцами, пытается вложить ключ в ладонь, но Броня сжимает в кулак, не позволяя, — не теряй времени! Она же задохнётся! — Я… — Я думала, ты хороший человек… Она для тебя что угодно сделает, — чужой тон меняется с отчаянного на разочарованный, в глазах Наташи в отблесках пламени мелькает злость, — а ты готова просто смотреть, как она умирает у тебя на глазах? Есть ли у тебя вообще сердце? Это — удар в грудь с размаха. Может, думает Броня, задыхаясь, так ощущают себя люди, которых сбивает трамвай? Она уже потеряла Сееле однажды — та действительно умерла на глазах, и она даже не поняла этого, даже не осознала, не увидела, не успела. Она могла бороться с фрагментумом, с собственной матерью, с КММ и долгами — но смерть победила её, не приложив для этого никаких усилий. Слова Наташи вызывают сначала боль, после — ярость. Как она смеет?.. Броня смотрит на клинику — в последний раз, — и, словно осознав твердость её воли, с грохотом ломаются деревянные балки, стонет камень верхних этажей, люди разбегаются с криками, когда дом рушится всей своей каменно-деревянной громадиной, погребая под собой замешкавшихся — и Сееле. Броня отводит взгляд; в голове — шум, на лице — слезы: прости, прости, прости. Она беззвучно плачет, не переставая просить прощения, не в силах вынести это зрелище. Всё ради тебя, клянётся пересохшими губами, пока жители на фоне разделяют это горе, всё ради тебя, настоящей тебя, только ради тебя… Я спасу тебя, уведу отсюда, даже если мне придётся умереть. Она поворачивается к Наташе — та смотрит на обугленные развалины остекленевшим взглядом, с ногами, раздробленными прилетевшим камнем, и больше не осуждает её. Больше ничего не делает. Когда она открывает глаза, то возвращается в темноту. Комья земли под ногами скатываются, осыпаются — Броня опирается о колени, дышит шумно, делая короткую передышку, и идет дальше. Вперед. Вверх. Не оборачиваться, ни шага назад. Сееле здесь, она ждет, она в неё верит — разве можно оставить её в этом ужасном холодном месте? Иногда кажется, будто она слышит её голос: Броня, Броня. Широкий путь превращается в узкую дорогу, позже — в тропинку-мост, ныряющую без страха в густой кисель темноты. Непроглядная, она повсюду — спереди, снизу, сбоку, и лишь тусклый свет от невидимого фонаря позволяет видеть путь и не сойти с ума. Она идет за тобой, говорил ей тогда голос матери, и она хочет думать, что за спиной действительно та, ради кого она здесь. Но позади — тишина: ни шороха, ни скрипа, ни шагов; мертвая тишина, — и больше всего на свете Броня хочет обернуться. Ты здесь? Идешь ли ты за мной — или всё это одна большая иллюзия? — Я люблю тебя, — шепчет она. — Пожалуйста… не оставляй меня. Не оборачиваться. Вперед. Вперед. Вперед. Тьма расступается медленно — под ногой больше нет опоры, она зависает в воздухе, и Броня застывает, чудом успевая остановиться. Мост кончается обрывом — земля осыпается, падает в никуда. Назад дороги нет, вперед тоже — Броня растерянно переступает с ноги на ногу, не понимая, что же делать. Заглядывает вниз, но не может различить ничего дальше пары метров. Что на дне — земля, камни? Выход или смерть? Не оборачивайся, говорит она себе; здесь нельзя заблудиться — ни одной развилки не попалось по пути. Выход один — вниз, но значит ли это, что я тоже больше не проснусь? Ждет ли там, внизу, мама и Сееле, мирная жизнь без постоянных попыток удержать на плаву замерзшую планету? Внезапно она понимает: умирать не страшно. Страшно оставлять Белобог, оставлять своих людей — но это ответственность, которую она впитала с ранних лет. А смерть — это другое. Возможно ли уже вернуться назад, жить как ни в чем не бывало, зная, что потеряла? Может, так даже легче? Она найдет их на той стороне — и неважно, сколько придется искать. Броня глубоко вдыхает — и делает шаг. Она не открывает глаз. Вокруг — мягко и тепло. Тихо. Это и есть смерть? Она лежит долго — так долго, что тело немеет, — но, в конце концов, всё же сдается, открывает глаза — веки тяжелые-тяжелые, — и смотрит по сторонам, ожидая вновь увидеть ту же тьму, но вместо этого щурится от теплого рыжего света лампы. Она в комнате: не той, где лежит Сееле, чуть побольше. Кроме кровати и тумбы тут нет ничего, и, скользя взглядом по облупленным стенам с осыпавшейся побелкой, она вдруг чувствует себя удивительно спокойно. Как человек, что вернулся домой из длительного и тяжелого путешествия. Наташа поднимает голову, когда Броня выходит в зал — она обрабатывает рану на руке ребёнка, кажется, кого-то из этой шумной компании, носящейся по Камнеграду без устали целыми днями, и мальчишка даже не хнычет, лишь качает ногами, не доставая до пола, и недовольно сопит. — Я проснулась в кровати, — говорит Броня. Может, всё-таки это был лишь сон?.. — Как я там оказалась? Что случилось? — Ты потеряла сознание, — Наташа дует на рану и убирает ватку. — Беги, Джулиан, и передай Хук, что я заставлю её прибираться в клинике целую неделю, если она ещё раз вас потащит в то место. Ребёнок — Джулиан — бормочет благодарность и уносится, оглушительно хлопая дверью. — Я понимаю, — говорит Наташа, закрывая ящичек. Броня вспоминает горящую клинику и её разочарованное лицо. С трудом сглатывает — сейчас нет сил смотреть той в глаза. — Произошедшее нас всех подкосило, а вы были очень близки — неудивительно, что твой разум не выдержал такой нагрузки. Броня опускает голову. Значит, Сееле всё же покинула их. Но разве она не вывела её из того места? Или же… именно это всё было сном? Неужели вся надежда — впустую? — Любая помощь, Наташа, — говорит она тихо. — Ты была её семьей. Проси что хочешь — я всё сделаю. Наташа протягивает руку, словно хочет обнять её, но их прерывает Лука — врывается внутрь как всполох огня. Броня помнит, как Сееле часто ругалась на него — не всерьёз, так, как ругаются на братьев сёстры, — и думает, что в чем-то они похожи куда больше, чем полагали сами. — Нат! — кричит он, растрепанный и запыхавшийся, несколько пациентов вздрагивают, оборачиваются с укором, но Лука не смотрит на них — бросается к Наташе, останавливается резко, словно наткнувшись на невидимую стену, когда видит Броню. За ним следом в комнату входит Олег, и концентрация горя вокруг превышает все пределы настолько, что Броне нечем дышать. — Нат, я только что услышал… Это же неправда? Скажи, что это неправда! Он просит умоляюще в надежде, что Наташа сейчас, как обычно, покачает головой, щелкнет по лбу, скажет что-то вроде «ну что за глупости», однако горестно искривившаяся линия ее рта и повисшее молчание — ответ куда более красноречивый. Лицо его темнеет. Броня встречается взглядом с Олегом — за несколько мгновений бравый бригадир разом стареет на десяток лет. — Мы можем?.. — хрипит он, окончание повисает в воздухе невысказанным. Наташа кивает. Броня зачем-то кивает тоже. Мозолистая рука Олега касается её плеча, когда он молча — не глядя — проходит мимо. — Я хочу помочь с… — Броня сглатывает, но с трудом заканчивает — выдавливает — предложение: — с похоронами. Её нужно проводить достойно. — Она бы хотела быть похороненной здесь, — отвечает Наташа, глядя на свои руки, на стол, на стену — только не на Броню, словно это поможет скрыть навернувшиеся на глаза слезы. — Это её дом. — Но… — Броне многое хочется сказать: что в Надземье лучше условия, что Сееле заслужила лежать под небом, быть согретой светом солнца и укрытой зеленью и цветами, что — как эгоистично, — она не хочет и не может находиться от нее так далеко, — однако не успевает. — Нат! — вновь кричит Лука, и голос его, приглушенный стенами и расстоянием, звучит как-то странно. — Нат, скорее! — Что случилось? — спрашивает Наташа, вытирая поспешно глаза, когда он встречает их в дверях. За его спиной Броня видит склонившуюся над Сееле спину Олега, худую и острую, и ей вновь хочется сесть, плакать и ничего не слышать, ни о чем не думать, лишь погрузиться с головой в свою тоску. — Что? — Я не сомневаюсь в твоих умениях как врача — кто бы посмел, — но… — Лука выдерживает короткую паузу, почесывая затылок, и больше не выглядит расстроенным — скорее, озадаченным — но к чему это всё, если она дышит? Повисает молчание — Наташа с Броней переглядываются, не уверенные в том, что расслышали правильно. — Лука, — осторожно начинает Наташа, — это очень тяжело, я понимаю… Пойдем, отведу тебя в комнату, тебе стоит отдохнуть. Она пытается обнять его за плечи, но Лука вырывается и делает шаг назад: — Мой рассудок в норме, честное слово! Проверь сама — она дышит, я клянусь тебе, Нат! Пойдем, посмотри! Посмотри же! — Думаешь, я не отличу мертвого от живого? Хватит, Лука, ты делаешь так только хуже… Тебе нужно прилечь, ты не в себе! Броне тяжело даже дышать — слова Луки пробуждают абсурдную, безумную надежду, что всё это — лишь большая ошибка, и разрушение этой надежды оказывается настолько болезненным, что она не уверена в своей способности это вынести. Терять второго дорогого человека менее чем за год — кого же она столь разгневала, что теперь не может прекратить лить слезы? Она не слушает спор рядом — на самом деле, ей почти всё равно. Наташа, разумеется, не могла ошибиться. Сееле мертва — так какая разница, даже если каменное небо сейчас обрушится им на головы? Но когда голос подает Олег — из комнаты, в которую она больше не может заставить себя войти, — каждый звук отзывается в ушах колокольным звоном. — Лука не сошёл с ума. Она действительно дышит. Хватит, хочется закричать Броне, хватит, хватит, хватит! Как это больно, как это жестоко! Хватит давать эту надежду и отбирать её! Однако она молчит — прислоняется к стене, смотрит, как Наташа склоняется над телом, как касается шеи, как подносит ухо к приоткрытому рту, и в голове — пусто и тихо. — Ну? — спрашивает нетерпеливо Лука, — ну? Я же прав? Нат?.. — они с Олегом успевают подхватить её, когда она пошатывается, почти падает рядом с кроватью. — Что, что такое? Тебе плохо? — Воды? Воды принести? Наташа, впрочем, не обращает на их суетливое беспокойство никакого внимания: — Как это возможно… — бормочет она, словно враз обезумев, — она же была… Она была… Как же… Броня… Позовите Броню! Лука машет свободной рукой, подзывая ближе, и Броне кажется, что её ноги потяжелели на сотню килограмм. — Это правда? Наташа… это правда? Она жива? — Проверь сама, — предлагает Олег мягко, и в глазах его вновь заметна та искра, не погасшая за множество тяжелых лет. — Это чудо, не иначе. Кто-то милостивый сжалился и вернул её нам. Лицо Сееле больше не такое бледное, неторопливо, но уверенно бьется пульс, налились цветом ногти и губы, а грудь, всё еще стянутая бинтами, движется в ритм с дыханием, и Броня не уверена, что когда-либо слышала звук прекраснее этого. Она закрывает рот руками, но восторженные всхлипы рвутся наружу, и ей хочется кричать, танцевать, обнять весь мир — спасибо, спасибо, спасибо! Лука и Олег выходят первыми, когда пришедшая в себя Наташа выгоняет их, аргументируя тем, что не на что тут больше смотреть. Потом поворачивается к Броне — но сдвинуть ту с места не смог бы сейчас даже Двигатель Созидания. — Позволь мне остаться с ней! Я должна увидеть, как она проснется! — только так можно снова начать дышать, хочет сказать Броня, но не говорит — это понятно и без слов. Наташа вздыхает, ворчит что-то об упрямцах, но кивает. — Я приду проверить её через час. Если вдруг что — сразу же зови. Ласково касается напоследок волос Сееле и закрывает за собой дверь, задержавшись на пороге на несколько бесконечных мгновений. И тогда Броня позволяет себе заплакать — радостно и неверяще, вновь вознести благодарности. Она не знает, кто помог, кто услышал её молитвы, — однако теперь нельзя позволить подобному ужасу произойти снова. Сееле не посмеет больше покинуть её вот так. Оставить её без света — без себя, — в кромешной тьме. — Пожалуйста… Пожалуйста, проснись и посмотри на меня. Посмотри на меня снова… К вечеру Сееле открывает глаза.