Ice / Лёд

Джош уронил ведерко, которое пытался наполнить льдом, и выругался. Наклонился, чтобы поднять его, и поморщился — теоретически, приложить к больной спине лед было хорошей идеей, но практическое воплощение пока что только травмировало его еще сильнее. Особых причин для боли, вроде как, не было, если не считать стресса, усталости и хронической неспособности заснуть — и зияющей раны в груди, там, где должно находиться сердце, украденное некой блондинкой, имя которой не будет произнесено вслух — а так никаких причин, только старые раны. Проблемы с болью в спине после той злополучной стрельбы иногда возвращались, но сейчас ему проще было поверить, что его физическое состояние само стремилось соответствовать состоянию эмоциональному, заставляя мышцы спины напрягаться на каждом шагу в этом богом забытом отеле в Айове. Он взглянул на торговый автомат слева от себя и задумался на долю секунды, не купить ли ему пачку сигарет и обезболить себя никотином. Эта мысль удивила его самого. Он не курил со времен колледжа, да и тогда особо не увлекался. Уже и не помнил, сколько лет его совершенно не тянуло к сигаретам. Конечно же, он не станет курить. Рак легких со всеми его тяжелыми последствиями был бы облегчением по сравнению с тем состоянием, в котором он находится сейчас, но все-таки — он демократ, черт возьми. И должен быть идеологически против стремления увеличить долларовую мощь табачной индустрии хотя бы даже на пять баксов… да и Донна его бы убила, узнав, что он только подумал об этом… Он мысленно пнул себя. Не сделает она этого. Во-первых, никогда не узнает, учитывая, что они больше не разговаривают друг с другом. А во-вторых, наплевать ей, даже если бы и узнала. Он не мог с уверенностью утверждать, что это правда, и этот факт угнетал его еще сильнее. Он яростно вдавил кнопку автомата со льдом в тщетной попытке выкинуть знакомый женский образ из головы хотя бы на несколько минут. И тут же услышал шорох и чей-то испуганный вздох, а подняв глаза, увидел ее в коридоре — вполоборота, будто бы она намеревалась, едва заметив его, вернуться тем же путем обратно, но застыла на месте, пойманная его взглядом. Легка на помине, подумал он про себя. Вспомнишь про черта… Правда, с распущенными по плечам длинными волосами и мягкими чуть приоткрытыми губами она больше походила на ангела. Но она не была ангелом, она была человеком. Саркастичной, милой, душераздирающей и такой же прекрасной, как всегда, женщиной. Он позволил своему взгляду пробежать по ее фигуре — так же, как и всегда, но на этот раз без той сдержанности, которую он старался проявлять в прошлом. Интересно, догадывается ли она, как привлекательно выглядит в своей разноцветной пижаме? Скорее всего, не догадывается, и от этого кажется еще более неотразимой. Он не стал прилагать никаких усилий, чтобы скрыть, с какой жадностью хочет ее рассмотреть. Она и так уже зла на него, так что нет никакого стимула запрещать себе хоть разок насмотреться вдоволь. Он криво улыбнулся, многозначительно глядя на нее. — Уже убегаешь? — голос его прозвучал довольно резко. Он хотел, чтобы именно так и казалось. Она покраснела. — Я просто… проголодалась. Хотела купить что-нибудь в автомате, но потом поняла, что забыла взять мелочь… Она нервничала — ее голос всегда, когда она нервничала, становился похож на детский. Не говоря ни слова, он достал банкноту и сунул ее в автомат. Нажал две кнопки, и в лоток выпали пакетик «Чиз-итс» и «Твикс». Он протянул их ей, возненавидев себя за то, как невольно екнуло его сердце, когда ее мягкие пальцы случайно коснулись его руки. Она склонила голову, избегая пересекаться с ним взглядом. — Спасибо. — Он не ответил. То, что он помнил, какие сладости она любит, казалось достаточно важным, но она не знала, как реагировать. — Я сейчас принесу тебе деньги, — нерешительно сказала она. — Забудь об этом, — он опять повернулся к автомату для приготовления льда и вдавил пальцем кнопку. Яростно до безумия. Она почувствовала, что разговор закончен, но так и не смогла заставить себя уйти. Задержалась, пытаясь придумать подходящие слова — предложить помириться, сказать что угодно, лишь бы снизить хоть ненамного напряжение между ними. — Ну и… как у тебя дела? — наконец, спросила она. — Просто замечательно, — саркастически процедил он. — Ты неплохо выглядишь, — сделала она еще одну попытку. Раньше лесть в разговоре с ним считалась хорошей тактикой. Он посмотрел на нее недоверчиво и снова принялся терзать автомат для льда, не удостоив ее ответом. Она выдохнула, осознав вдруг, что задерживала дыхание. Или ей просто так казалось. — Вы неплохо постарались сегодня, — продолжила она, стараясь, чтобы голос ее звучал бодро и весело. Он хрипло засмеялся. — Конечно. Что может быть круче, чем прямо с порога начать подрывать свои собственные политические ценности. Разве что вообще не иметь их, чтобы не было, что подрывать, — ехидно добавил он. Она проигнорировала явную насмешку в адрес Рассела. Ладно, она заслужила это. Упоминать в первых же фразах разговора обязательства о переходе на этанол было глупо. Ошибка новичка. Она постаралась не думать о том, заслужил ли насмешку Рассел, потому что была практически уверена, что заслужил, и решила сменить тактику. — А зачем тебе вдруг понадобилось столько льда? Он долю секунды колебался. — Хотел выпить чего-нибудь. Она уже не могла спокойно смотреть, как он колотит по кнопке. Шагнула вперед и сама надавила на нее, стараясь удерживать в нажатом положении как можно дольше. Он резко вздохнул, стоило ей подойти так близко к нему. Он чувствовал ее запах. Вот черт. Та же ошибка, что и вчера — он чуть было не выломал дверь, чтобы броситься к ее ногам и умолять о прощении, только лишь потому, что уловил запах ее волос, когда она наклонилась, чтобы помочь ему открыть дверь. Лед застучал по стенкам ведерка, наполняя его. — Скотч со льдом? Тебе, конечно, нравится притворяться, что ты умеешь дружить с алкоголем, но ты и вправду хочешь… — она вдруг резко замолчала. Он видел, как шестеренки в ее голове встают на свое место, и внутренне съежился. Удивительно даже, как много времени заняла у нее разгадка. В прежние времена она догадалась бы сразу. Он не знал, расстраиваться ли из-за того, что она уже не так быстро умеет читать его мысли, или испытывать облегчение от того, что она так и не разучилась делать это. На мгновение между ними воцарилось неловкое молчание. Она чуть наклонила голову. — Опять спина беспокоит? Отрицать было бы бесполезно. Он ничего не сказал. — Из-за стресса? — Она знала его слишком хорошо. И все же он продолжал молчать. Она вздохнула. — Почему ты просто не сказал мне? Он неловко пожал плечами. — Ты принимаешь таблетки? — Если вспомню, — неохотно ответил он. — И часто вспоминаешь? — Раза два или три в неделю, — признался он. Она расстроенно сдвинула брови. — Ты должен их принимать каждый день. — Тебе-то какое дело? — эти слова сорвались с его губ прежде, чем он успел осознать их, но все же он не сказал бы, что сожалеет об этом. Она вздрогнула, будто он влепил ей пощечину. Опустила голову, молча взяла у него ведерко со льдом и направилась по коридору обратно к комнатам. — Мне есть до тебя дело, — сказала она так тихо, что он почти не расслышал ее ответ. Ему отчасти хотелось воспользоваться преимуществом и крикнуть, что она замечательно показала, как он ей небезразличен, бросив его ради работы на Рассела, но собравшись уже с силами, он вдруг понял, что благодарен ей за то, что она вообще потрудилась ответить, и просто молча последовал за ней. Она остановилась перед его дверью и протянула руку. — Давай свой ключ. Он без сопротивления отдал ей ключ и зашел за ней следом в свой собственный номер. Она поставила ведерко со льдом на комод и принялась рыться в его чемодане. Он сел на кровать, настороженно наблюдая за ее действиями. Она исчезла в ванной, но вскоре опять появилась со стаканом воды и горстью таблеток. — Глотай, — сказала она, высыпая таблетки ему на ладонь. Он узнал лекарства из своей аптечки и еще пару штук «Адвила». Послушно проглотил их, запив большим глотком воды. — Ты давно ел? — Не помню. — Он почувствовал себя жутко уставшим. Внутри него продолжали бурлить эмоции, гнев напополам с возбуждением от того, что она здесь, рядом с ним, и тоскливое чувство томления. Его удивило, как ее простое присутствие рядом усилило ту тошнотворную тоску, которая мучила его уже несколько месяцев, и в то же время принесло ему облегчение где-то глубоко внутри. И облегчение каким-то образом перевешивало. Она вздохнула. — Не следует принимать их на пустой желудок, — она разорвала обертку от «Твикс» и протянула ему один из батончиков. Как же он жалок. Она вернулась в его жизнь всего-то на пять минут, а он уже зависит от нее во всем, черпая утешение в одном лишь ее присутствии. Очень плохой знак, особенно если пытаться доказывать ей, что он сможет выжить и без нее. Хотя ведь, с другой стороны, выживать без нее у него пока не получалось… — Ужасно, — внезапно сказал он. Она нахмурилась. — Прошу прощения? — Тогда. У автомата со льдом. Ты спросила, как у меня дела. Ужасно. Она застыла на месте. — Ужасно? Он взъерошил рукой волосы. — Я устал, у меня жуткий стресс, я не могу уснуть, я работаю по двадцать часов в сутки на кандидата, который даже не сильно-то хочет баллотироваться, который то ли доверяет, то ли не доверяет мне, и я несчастен, и я чувствую себя дерьмово. — И выглядишь дерьмово, — согласилась она. Он недоверчиво нахмурился. — Ты, вроде бы, сказала, что я выгляжу неплохо. — Я соврала. — Зачем? — Пыталась заставить тебя поговорить со мной. Он задумался на несколько секунд. — А сейчас? — Сейчас плотина прорвана. Ложись. Он подчинился. И только лежа на спине вдруг понял, насколько странно то, что он мог неделями отказываться с ней разговаривать, но все же его доверие к ней было настолько глубоко укоренившимся, что даже в середине одного из самых эмоциональных разговоров в его жизни он слепо и без вопросов принялся выполнять каждый ее приказ. — Перевернись. Он послушно перевернулся на живот. Она завернула лед в полотенце и приложила к его пояснице. Он вздрогнул от холода. — Вижу, ты до сих пор не любишь прикладывать к спине лед, — прокомментировала она, заметив его гримасу. — Удивляюсь, что собирался сделать это без принуждения. — Ты же всегда говорила, что это поможет, — он с запозданием осознал, что это первая приятная фраза, произнесенная им с тех пор, как они столкнулись у автомата со льдом, и слегка пожалел, что не придумал чего-нибудь получше для примирения. Она надолго замолчала. Потом снова нерешительно заговорила: — Значит… согласны перейти на этанол? — Ага, — пробормотал он с закрытыми глазами, размышляя о том, что чувствует каждой клеткой, что она сидит рядом с ним на кровати. — Удивлена, что он согласился. Джош открыл глаза: — А он и не собирался. Это я его убедил. Она кивнула. — Это правильный политический шаг. Если он не покажет себя хорошо в Айове, у него не будет никаких шансов. — Зато я вот не удивился, что Рассел согласен, — и опять слова сорвались с его губ раньше, чем он осмыслил их. Он поморщился. Вот тебе и примирение. Она вздрогнула. Он попытался исправить оплошность. — Ты сказала, это правильный политический шаг. А не правильный поступок. А что бы ты ему посоветовала? — Сказала бы ему послушаться тебя. Он нетерпеливо отмахнулся от комплимента. — Ладно, а что бы ты мне посоветовала? Она поколебалась: — Попробовать найти другой способ. — И Расселу ты так же сказала? — он не хотел, чтобы это прозвучало как насмешка, но вышло именно так. Но она пропустила это мимо ушей. — Меня и не спрашивали. Он был удивлен. — Не спрашивали? — Сейчас всем командует Уилл. — Ну, так ему и надо. Она и этот комплимент пропустила мимо ушей. — Давно у тебя начала болеть спина? — Пару недель назад. — Продуло, должно быть. С холодной погодой тебе не везет, — она убрала лед и положила его обратно в ведерко. — А почему ты считаешь, что конгрессмен тебе не доверяет? — Не знаю, я сказал это просто так, — пробормотал он в подушку. Она снова села рядом с ним. — Я так не думаю. — Ну, просто… я не могу заставить его рассказать что-то мне, приходится вытягивать из него каждое слово клещами, а если он хочет сказать что-то сам, то обычно решительно возражает против стратегии, которую я предлагаю. — Он просто нервничает. Дай ему время. Он привыкнет к тебе. Джош снова закрыл глаза и замолчал. Он пытался придумать что-то такое, что дало бы понять, как сильно он скучает по ней, как сожалеет о том, что сделал что-то, что разозлило ее, как ему наплевать на Сантоса, или на Рассела, или на все, что творится с ними. Он не хотел больше ссориться с ней. Он размышлял об относительных достоинствах того, чтобы начать следующую фразу со слов «прости меня» или «я по тебе скучаю», пытаясь решить, какие из них окажутся не такими пугающими по правдивости, когда почувствовал, что кровать под ним зашевелилась. Он запаниковал. — Что такое? — ей нельзя было уходить, не сейчас, если она уйдет, то он просто не переживет еще один день в Айове… — Хочу сделать тебе массаж. Он был так поражен, что даже не смог придумать ни одного похотливого замечания. — Зачем? — Потому что тебе нужен массаж. Она положила руки ему на плечи и начала разминать мышцы. Он прикусил губу, чтобы не застонать вслух от ее прикосновений. — Почему ты не можешь заснуть? — спросила она, продолжая манипуляции. Пальцы ее были одновременно нежными и твердыми, а ощущения — потрясающими. — Не могу перестать думать, — проворчал он. — Пытаюсь заглушить мысли работой, но не получается. Она уверенно и ласково принялась разминать широкие мышцы его спины. — О чем не можешь перестать думать? — О тебе, — честно ответил он. Она замерла на мгновение, но тут же вернулась к массажу, будто ничего не произошло. — О том, как ты на меня злишься? Она, похоже, загипнотизировала его своими прикосновениями, потому что он чувствовал себя околдованным или накачанным наркотиками, а слова лились так, будто он принял сыворотку правды. Он даже не пытался притворяться или уклоняться от вопросов. — Иногда, — признался он. — Я на тебя очень злился за то, что ты ушла. — Злился? А сейчас уже нет? — За то, что ушла, больше не злюсь. Теперь я злюсь на тебя за то, что ты бросила меня ради Рассела. Я знаю, что у меня нет никакого права, но я все равно не смогу простить тебя за это. — Не сможешь? — Он тебя не заслуживает, Донна. Он просто не слишком хорош для тебя, это ясно и понятно любому. — В то время он был логичным выбором, — возразила Донна, и он услышал, как сильно она старается, чтобы ее голос оставался беспечным. — А сейчас? Ты же понимаешь, что из Сантоса президент получится куда лучше, я слышу это по твоему голосу. — Это будет безответственно с моей стороны, — теперь ее голос звучал натянуто. — Я взяла на себя обязательства и намерена довести их до конца. Он выдохнул. Он не хотел ссориться. Честно говоря, он считал небольшим чудом, что разговор длился так долго и до сих пор не перерос в перебранку. — Значит, именно это не дает тебе спать по ночам? — с горечью сказала она. — То, что я предала тебя ради Рассела? — Нет, — он и этого не хотел говорить, но сейчас был даже немного рад, что сказал. — Этим я пользуюсь, чтобы отвлечься от боли. — От боли? — в ее голосе звучало легкое замешательство, и Джош опять удивился, что она перестала схватывать на лету, о чем он ведет речь. Он старательно изучал изголовье кровати перед глазами, пока она массировала ему поясницу. — Я сказал, что больше не злюсь на тебя за то, что ты ушла, а не то, что мне от этого больше не больно. Она резко вздохнула. — Больно… от того, что я ушла? Теперь настал его черед постараться, чтобы голос звучал непринужденно. — Не, ну а что? Боль, страдания, бессонница — обычный набор… — Из-за меня? — прошептала она, механически продолжая разминать его мышцы. Он закрыл глаза. К чему теперь притворяться? Если он собирается говорить правду, то с таким же успехом можно сразу пойти ва-банк. А он собирался быть честным. Он перепробовал уже все, что можно, чтобы прекратить боль, оставалось последнее. — Я ненавижу свою жизнь без тебя, — он перевел дух и продолжил. — Я по тебе скучаю. Она глубоко вздохнула. — Скучаешь? Он закрыл глаза. — Я знаю, ты думаешь, что это просто работа, но это не так. Честно говоря, не представляю, как ты можешь так думать. Работать стало труднее, неизмеримо труднее. Настолько труднее, что я иногда задаюсь вопросом, не становлюсь ли я полностью бесполезным без тебя. Наверное, дело не только в тебе, но это неважно, я просто скучаю по разговорам с тобой. Я не чувствовал себя так одиноко никогда в жизни. Тоби и Си Джей со мной не разговаривают, от Сэма почти ничего не слышно, и с тобой все ужасно, и я по тебе так сильно скучаю… — его начало клонить в сон, поэтому он и стал таким разговорчивым. Обычно он не болтал так много, разве что о политике. Похоже, что пальцы Донны разминали не только мышцы его спины, похоже, они заодно вытаскивали слова, запрятанные глубоко внутри, заставляя их бесконтрольно всплывать на поверхность. Может быть, ее пальцы были волшебными, и у них была сила заставить его болтать, как идиота, без умолку, но он уже так устал, что ему было все равно, у него получилось расслабиться, и это было приятно, пусть даже эти волшебные пальцы и превращали его в кучку бессвязно бормочущей плоти. Смутно он осознал, что массаж прекратился — ощущения в мышцах спины были теперь потрясающие. Пожалуй, ему уже никогда не захочется покидать это место. И он безуспешно боролся со сном, он засыпал впервые за долгое время, и это тоже было приятно, хотелось уже прекратить сопротивляться и сдаться сну. Он поглубже зарылся в подушку и попытался вспомнить, почему ему нельзя засыпать. Мягкие кончики пальцев осторожно расправили растрепанные волосы на его виске. — Мне пора, — тихо сказала она. Она встала и собиралась уже уходить, но он протянул руку и поймал ее за запястье. Она остановилась и опустила голову, но руку освобождать не стала. — Останься, — попросил он. Голос его был мягким — не только из-за того, что сон побеждал, но и от охватившей его тоски. Он слышал ее неуверенность. — Хорошо, — осторожно согласилась она. Обошла кровать с другой стороны, села к нему спиной, сняла туфли, подняла ноги и легла рядом с ним. Он перевернулся, чтобы оказаться лицом к ней, подтянул одеяло и подоткнул вокруг ее тела. Глаза его были полузакрыты. Потом он взял в ладони ее лицо. — Я люблю тебя, — сонно сказал он. Он не услышал, ответила ли она что-нибудь, потому что уже заснул. Проснувшись, Джош впервые за очень долгое время почувствовал, что отдохнул. Он открыл глаза и увидел, что Донна наблюдает за ним, лежа рядом. — Который час? — пробормотал он. Она не сводила глаз с его лица. — Восемь тридцать. Он кивнул и снова закрыл глаза. Были дни, когда известие о том, что он проспал до половины девятого в середине недели в разгар предвыборной кампании, вывело бы его из себя, но сегодня был совсем другой день. Вряд ли бы у него сейчас получилось собрать столько энергии, чтобы начать волноваться об этом. — Хорошо. — Я отменила все твои встречи на утро, так что спешить никуда не нужно. Он снова открыл глаза. — Ты не должна была делать этого. — Тебе нужен отдых. Были дни, когда изменения, внесенные в расписание без его ведома, особенно от работника оппозиции, привели бы его в ярость, но сегодня — опять же — был совсем другой день. — Спасибо. — Не за что. Ему вдруг пришло в голову кое-что, о чем стоило побеспокоиться раньше. — А как же твое расписание? — Я сказала Уиллу, что подойду на собрание после обеда. В этих словах было что-то очень значимое, но он так и не смог бы до конца осознать, что именно, по крайней мере, до утренней порции кофе. — Я не слышал, как ты вставала. Она слегка улыбнулась. — Потому что ты спал как убитый. — Она не стала упоминать, что проснувшись, обнаружила, что он приник к ней всем телом, что ее голова плотно притиснута к его подбородку, а ее губы касаются впадинки у него на шее, что их ноги переплетены, а его рука прижимает ее к себе, защищая от внешнего мира. Или что он недовольно зашевелился, стоило ей чуть отстраниться, чтобы взять на себя заботы о делах текущего дня. Они еще какое-то время лежали, молча разглядывая друг друга. Джош смотрел на ее волосы, рассыпавшиеся по подушке. Он попытался сосредоточиться на чем-нибудь другом — в конце концов, у него, может быть, никогда больше не будет возможности наблюдать за Донателлой Мосс в своей постели, в нескольких дюймах от него. Ему следовало бы смотреть на изгиб ее бедра под простыней, на длинные ноги, вытянутые вдоль матраса, на руку, лежащую на подушке между ними, следовало бы запоминать каждую мельчайшую деталь, а не зацикливаться на волосах… — У меня тоже все ужасно. Он с трудом оторвал взгляд от ее волос и перевел на лицо. — Что? — Прошлой ночью. Ты сказал, что у тебя все ужасно. У меня тоже. Он прочистил горло. — Да? Она кивнула. — Да. — И что же такого ужасного? — он хотел, чтобы вопрос прозвучал нейтрально, но ему все же не удалось скрыть легкие нотки надежды в голосе. — У меня есть отличная работа, на которой мне в меру сложно и интересно, я, наконец-то, могу не беспокоиться, откуда взять деньги на арендную плату за квартиру, мое мнение по достаточно важным вопросам всегда уважают и даже специально запрашивают, но все это сводится к тому, что я круглые сутки работаю на человека, в которого даже не верю. — Раньше ты не возражала работать круглые сутки, — заметил он. — Раньше я работала на человека, который меня вдохновлял. — Президент Бартлет вдохновлял тебя на круглосуточную работу? Она посмотрела ему в глаза и выдержала его долгий взгляд. — Да, и он тоже. Ему внезапно стало очень жарко, стало трудно дышать. Ему хотелось придумать что-то такое, чтобы их обмен фразами снова стал равным. — Думаю, я смогу простить тебя за то, что ты бросила меня ради Рассела, — выдохнул он. Не самая лучшая фраза, не сравнимая с ее, но все же… Она опустила глаза. — Джош… Ты ведь понял, почему я ушла, да? Повисло короткое молчание. У него были кое-какие соображения, но, если говорить честно… — Нет. Не совсем. Я понимаю, что ты хотела большего от работы, и я знаю, что вел себя, как придурок, но я не думал… Наверное, я надеялся, что даже если и буду вести себя, как придурок, ты все равно останешься рядом и заставишь меня в итоге прислушаться к голосу разума, как ты обычно и делала. И я не понимаю, почему ты не сделала этого снова. Почему ты ушла. — Я ушла, потому что не хотела провести остаток жизни в качестве взбалмошной блондинки, которую Джош Лайман держит при себе из-за голубых глаз и длинных ног, — перебила она его. Такого определения он точно не ожидал. — Что? Никто так не думал, Донна! — Джош! Все так считали, — негромко сказала она, и он понял по ее голосу, что она не выдумывает. Он поймал себя на том, что невыразимо зол на того, кто заставил ее в это поверить, и удивился, что она никогда не рассказывала ему об этом. Потом он понял, что Донна никогда бы ему про такое не рассказала. — И потому ты ушла? — сказал Джош, затаив дыхание. Он потерял самое важное в своей жизни из-за того, что какой-то невежественный мужлан заставил Донну почувствовать себя незначительной? — Это только одна причина, Джош. — А остальные какие? — Мне всегда казалось, что я достаточно ясно выражаю желание делать что-то более важное, чем отвечать на звонки… В памяти у него сразу всплыло множество образов — Донна настаивает, что поедет в Южную Каролину в первый же день их знакомства, говорит о существенном вкладе в кампанию, говорит «Я хочу делать больше» и планирует шесть обедов подряд, которые он пропускает. Он виновато подумал, что никогда не обращал внимания на ее стремление взять на себя большую роль по самой простой причине — он не хотел отпускать ее. — Я должен был… — В твои обязанности не входило продвигать меня по карьерной лестнице, — оборвала она его. — Это было моей задачей. — Она произнесла эти слова с такой решительностью, что он тут же понял, что она так долго размышляла над ними, что, приняв их за истину, не потерпит теперь ни одного слова против. — Ты помнишь Райана? Подобная непоследовательность сбила Джоша с толку. — Какого Райана? — Стажера. Помнишь, что он сказал, когда отправил похоронный букет для Брейди? Джош нахмурился. Какое отношение имел ко всему этому Пирс? — Нет, я любой ценой стараюсь вычеркнуть из своей памяти все следы его существования… — Он ошибся, заказывая цветы, и сказал тебе, чтобы в следующий раз ты отдавал подобные поручения Донне, потому что она хорошо справляется с тривиальными задачами. — Он сказал, что ты более внимательна к деталям, — поправил Джош. — Неважно, что он сказал, он имел в виду, что такими вещами должна заниматься я, что вся черная работа ниже его достоинства. — И я сказал ему, что он никчемный кусок дерьма, а ты — бесценный сотрудник, — напомнил Джош. — Я знаю. — Так что тогда… — Он проработал стажером в Белом доме пять месяцев и уже полагал, что он выше того, чтобы заказывать кому-то цветы, потому что он учился в престижной школе и был на пути к чему-то большему и лучшему, в то время как я осталась бы там навсегда, потому что я секретарша, которой не дано перейти к чему-то большему и лучшему. Я навсегда останусь секретаршей, — она глубоко вздохнула. — И самое главное, что ты думал так же. Джош никогда не слышал, чтобы она называла себя секретаршей, и это ему не понравилось. — Что значит «я думал так же»? Я никогда не соглашался с тем, что говорил этот жалкий сопляк, и особенно с тем, что касалось тебя. — Ты думал, что я буду вечно отвечать на твои звонки и забирать из химчистки рубашки. — Я не… Она остановила его одним взглядом. Он выдохнул. Вряд ли он мог отрицать, что никогда не хотел, чтобы она ушла. — Ладно, может немного и так. Но я все-таки думал о тебе совсем по-другому. Господи, Донна, да ты же была половиной моего отдела. Когда ты ушла, мне показалось, что ты забрала с собой половину меня. Она не смотрела ему в глаза. — Чарли сказал, что президент заставил его закончить школу и устроиться на новую работу, потому что не хотел, чтобы он всю оставшуюся жизнь подавал пиджаки. Джошу было известно, как болезненно она воспринимала тот факт, что так и не закончила колледж. — Я знаю, что много требовал от тебя, но если бы ты захотела пойти на вечерние курсы, я бы… — Суть не в этом, Джош. — Тогда в чем? — Суть в том, что ты заботился обо мне недостаточно, чтобы желать для меня лучшего, чем я сама для себя хотела. — Это неправда, — натянуто возразил он. Но даже просто произнося эти слова, почувствовал укол стыда. Он заботился о ней. Но все же прилагал куда больше усилий, чтобы удержать ее рядом с собой, чем попытаться узнать, чего хочет она. И до этой минуты даже не осознавал, насколько это было эгоистично. И все же… — У нас с тобой все по-другому, — в голосе его слышались нотки мольбы. — Все гораздо сложнее. — Он замолчал на секунду. — Неужели настолько неправильно то, что мне нравилось работать с тобой, и я не хотел, чтобы ты уходила? Она вздохнула. — Джош, ты когда-нибудь слышал поговорку «если ты что-то любишь, ты должен отпустить это на свободу»? — Но что если ты не можешь без этого прожить? — разве неправильно, что он действовал так же, как загнанный зверь, что едва лишь почуяв опасность того, что она может покинуть его, он следовал своим основным инстинктам, стараясь устранить угрозу? И попал в ловушку, куда его завели его же действия. — Оно вернулось бы к тебе, — мягко сказала она. — Надо было лишь показать, что оно значит для тебя больше, чем все твои законодательные программы. — Мои законодательные программы? — взъелся Джош. — Ты с ума сошла? Но Донна перебила его прежде, чем он начал доказывать ей, что беспокоился вовсе не о своей политической выживаемости. — Чарли совсем не хотел уходить. Президенту пришлось буквально вытолкать его за дверь. — Президент не… — он замолк. Президент не был влюблен в Чарли. — Я не президент, — возразил он. — И ты не Чарли. — Да, — согласилась она. — Но поэтому я и ушла. — Из-за Чарли и президента? — Из-за того, что хотела от тебя большего, чем ты готов был отдать. — В конце концов, я бы смирился, Донна. Я подыскал бы тебе что-нибудь в области законодательства или… — Я говорю не про работу, Джош. — Ох, — он почувствовал себя опустошенным. — Чего же ты хотела? — Твою любовь, — сказала она спокойным и ровным голосом. Ему показалось, что он больше никогда не сможет вдохнуть. — Мою… любовь? — прохрипел он. Она кивнула. — Я не могла больше оставаться в односторонних отношениях. Осознание того, что тебе не надо того же, что и мне, убивало меня и заставляло тебя ненавидеть. Я знаю, что это несправедливо к тебе… в некотором смысле. Но эти мысли меня отравляли, меня переполняла горечь. А потом я узнала, что стала, по сути, посмешищем всего Западного крыла. Бедная преданная Донна выставляет себя полной дурой из-за своего босса… эта соломинка и сломала верблюду спину. Я поняла, что должна уйти. Мне потребовался целый год, чтобы собраться с духом, но я все сделала правильно. Односторонние…? У него начала кружиться голова. — Что ты имеешь в виду, говоря, что стала посмешищем Западного крыла? Она не смотрела ему в глаза. — Все знали, что я влюблена в тебя. И все знали, что я никогда не буду значить для тебя больше, чем ассистентка. Джош почувствовал, как закипает его кровь. — Кто тебе это сказал? Донна поколебалась. — Си Джей. Си Джей? Женщина, которая звала его напиться в разгар самой первой кампании сразу же после того, как Донна вернулась от него к доктору Халявкину, которая сообщила ему, что кузнечики — идеальное лекарство от разбитого сердца? — Мы точно говорим об одной и той же Си Джей? — Не только Си Джей. Но она дала мне нужный толчок. Ему захотелось убить Си Джей. — Что, черт возьми, она сказала тебе? — Это не важно. — Черт возьми, это… — Я не хочу, чтобы ты злился на Си Джей за это, — твердо сказала Донна. — Это не ее вина. Только моя. Я должна быть честна в своих желаниях, — она глубоко вздохнула. — И мне не следовало увольняться вот так… — Но ты сказала, что считаешь увольнение правильным поступком. — Так и есть. Но я должна была сделать это профессионально. С уведомлением за две недели. А я была такая злая… и у меня так сильно щемило сердце, что я не могла видеть ясно. — Она слегка улыбнулась, но в улыбке ее не было ничего веселого. — Полагаю, я была ослеплена сердечной болью. Джош не мог уже вынести выражения на ее лице. — Эй, — он придвинулся ближе к ней и взял ее за руку. Потом поцеловал ее в лоб. — Прости. Я должен был заметить. Я не должен был заставлять тебя проходить через это все. — Он засмеялся, но смех его тоже был лишен всякого веселья и направлен лишь на себя. — Знаешь, я ведь действительно любил тебя. Я не хотел этого. Я долго боролся с собой. А потом в какой-то момент понял, что уже слишком поздно, что я уже проиграл битву, и это до чертиков напугало меня. — Он резко вздохнул. — Я все время старался не подпускать тебя слишком близко, потому что боялся того, как больно мне будет, когда ты уйдешь. А потом ты ушла, и это оказалось в миллион раз больнее, чем я себе представлял, только вот у меня даже не было воспоминаний о том, каково это — быть с тобой по-настоящему близким. — Он замолчал на секунду. — Но я действительно любил тебя. Донна вздохнула. — Джош, такая любовь не подходит мне. Его сердце остановилось. — Моя любовь тебе не подходит? — Любовь, скованная страхом и отданная через силу? Это вредно для здоровья. Для нас обоих. Поэтому мне и нужно было уйти. Мне нужно было, чтобы ты любил меня свободно и безраздельно. А там мы не смогли бы этого сделать, поэтому я и ушла. Другая любовь все разрушит. Для нас обоих. У него пересохло в горле. — Я не знаю, как можно так любить. — Нет, знаешь. Я видела, как ты это делаешь. — Когда? — недоверчиво переспросил он. Она посмотрела на их сцепленные руки. — Ну, например… сейчас у тебя получается очень неплохо. — Серьезно? — И когда ты полетел в Германию без багажа. Он убрал с ее лица прядь волос. — Я хочу большего. Что я еще могу сделать? Она опустила глаза. — Ну… можешь поцеловать меня. Он снова поймал ее взгляд. — Вполне может наступить конец света. Она выдержала его взгляд. — В данный момент, если честно, я готова рискнуть. Он провел пальцами по ее волосам. — Да? Она закрыла глаза, чувствуя, как он придвинулся ближе. — Да. Конец света не наступил.