Мертвым грузом

       Это невыносимо, — думает Эндрю, обессиленно стекая на пол по деревянной двери.        Там, по ту сторону, всего в каком-то жалком метре от него, надрывно рыдает Аарон. Рыдает, стонет, ругается, бормочет что-то бессвязное, — Эндрю не может разобрать ни слова.        У него уже просто нет сил.        Ему самому хочется обхватить голову и закричать громко, отчаянно. Чтобы хотя бы немного снять напряжение. Но Эндрю молчит. Он знает, что, в общем-то, это бесполезно. Знает, что ему не поможет абсолютно н-и-ч-е-г-о.        Поэтому он просто сидит, привалившись к двери и поджав ногу к груди. Голова гудит с чудовищной силой. Оглушительные стенания брата эхом отдаются от стенок черепа, звенят, впиваются в мозг тупыми лезвиями.        Если бы Эндрю мог — заткнул бы уши, но он не может. Потому что Аарону плохо, потому что он корчится в невыносимых муках ломки, и Эндрю просто не имеет права закрываться от его боли. Лучшее, что он может сделать — разделить ее на двоих.        Даже если слышит повторяющееся раз за разом «пожалуйста».        Даже если Аарон кричит, как же сильно ненавидит его.        Даже если шипит, как же сильно он жалеет, что Эндрю не сдох в той треклятой аварии.        Может, в чем-то он и прав. Может, Эндрю и правда слишком не повезло проснуться в больнице.        Может, Аарону с Ники и правда было бы в разы легче, если бы он просто погиб.        Но жизнь — та ещё сука. Она безжалостно ломает детские судьбы; остается глуха к отчаянным мольбам о смерти; не позволяет погибнуть даже тогда, когда на это есть все шансы и надежды. Просто чтобы помучить, насладиться страданиями сполна, а затем всадить нож поглубже в сердце и вышвырнуть на свалку, как ненужный мусор.        Эндрю ненавидит жизнь каждой частичкой своего существа.        Эндрю, в общем-то, и не живет.        Так, существует.        Держится на плаву лишь благодаря данному обещанию.        Обещанию, которое он ни за что не нарушит.        Даже если это означает выслушивать угрозы и пожелания поскорее сдохнуть от человека, за которого он так отчаянно цеплялся все эти годы.        — Эндрю… — слышится охрипший, сорванный от криков голос Аарона. — Эндрю, ты здесь?        — Здесь, Аар. Здесь. Где ещё мне быть…        В голосе Эндрю — вселенская усталость. Ему кажется, что тяжесть всего мира взвалилась на его плечи и теперь беспощадно гнет к самой земле, стремясь загнать глубже, свести в сырую могилу к трупным червям и оставить там загнивать.        Порой он и сам не понимает, как ещё держится.        — Эндрю, ты мне нужен… Эндрю, пожалуйста, иди сюда, прошу, пожалуйста, не оставляй меня, пожалуйста…        От рокового «пожалуйста» Эндрю крупно вздрагивает; напрягается каждой клеточкой своего тела, жмурится до боли, до белых пятен под веками.        …Энди, скажи это, скажи «пожалуйста», Энди, давай, умоляй меня, скажи это ещё раз.        Эндрю не может дышать; невидимые тиски сдавливают горло, не позволяя сделать и вдоха.        Пожалуйста! пожалуйста, хватит, мне больно, пожалуйста!        Голос — тонкий, надрывный, — звенит в голове, сводит сердце в груди, сковывает легкие.        Эндрю утыкается лицом в колени; паника накатывает сейсмическими волнами, заставляет сжаться в маленький-маленький комочек в безуспешных попытках исчезнуть, раствориться в воздухе.        Энди, давай же, попроси папочку хорошенько…        Он чувствует руки, потные, горячие, они фантомно скользят по его обнаженному телу; чувствует отвратительный склизский шершавый язык на груди, животе и ниже; чувствует шумное прерывистое дыхание, опаляющее лицо.        Чувствует твердость матраса под своей спиной и жалобный скрип кровати, тонущий в громких криках.        Чувствует фантомную боль, охватывающее все тело; все те места, где его касались, сжимали, кусали, били — и всё горит, горит огнём.        Пожалуйста…        ПОЖАЛУЙСТА!        — Хватит! — рявкает Эндрю и затыкает уши. — Хватит, блять!        Он откидывается головой назад, бьется затылком о дверь с такой силой, что перед глазами расползаются пятна; судорожно хватает воздух ртом, крепко жмурится.        Он чувствует грязь: ее много, так ужасно много, она обволакивает каждый сантиметр его кожи, проникает внутрь, становясь его частью, и… Эндрю хочется залезть под кипяток, стереть кожу в кровь, содрать ее — что, блять, угодно, лишь бы не чувствовать.        —…Эндрю, не бросай меня, — голос Аарона доносится как сквозь толщу воды. Эндрю делает глубокий вдох, пытаясь сосредоточиться на нем. — Эндрю, прошу, ты мне нужен!        Эндрю, прошу, ты мне нужен!        Ты мне нужен!        В голосе Аарона не просьба — мольба, такая сильная, отчаянная, такая… искренняя, что Эндрю цепляется за нее изо всех сил.        Нужен…        Он нужен Аарону.        Ослабевшие ноги едва держат его, когда Эндрю поднимается; из-за тремора он не сразу вставляет ключ в скважину и тихо шипит ругательства себе под нос, пока дверь не отворяется.        …От предстающей картины его сердце замирает и падает куда-то вниз, в самую бездну.       Аарон сидит в мокрой от пота футболке, бессильно привалившись к стене; дышит громко, судорожно, так, будто каждый вдох обжигает легкие невыносимой болью; дрожащими пальцами стискивает ткань поношенных штанов на коленях и что-то лихорадочно бормочет искусанными в кровь губами.        Эндрю кажется, что он смотрит в собственное отражение — такое же до невозможного измученное, болезненно бледное, с огромными синяками под стеклянными глазами и сальными волосами.        Они действительно близнецы. Всегда. В любой ситуации.        — Эндрю… — голос Аарона отдает замогильным холодом. слишком тусклый, слишком… неживой… — Эндрю, мне так плохо, мне кажется, я умираю…        Эндрю опускается перед ним на колени. Плевать он хочет на грязь, на вонь от пота, блевотины и ведра отходов в углу. Ничего не имеет значение. Ничего. Ничего, кроме Аарона, чье лицо он обхватывает дрожащими ладонями.        — Ты не умираешь, — говорит он, но голос предательски срывается. Эндрю верит, отчаянно хочет верить в свои слова. — Потерпи ещё неделю, Аар. Скоро это дерьмо выйдет из тебя, просто потерпи…        Аарон задушено всхлипывает и мотает головой; его глаза почти полностью красные из-за лопнувших капилляров.        — Я не могу, Эндрю, не могу, мне слишком плохо…        — Можешь. Поверь мне, ты можешь. Ты сильнее этого дерьма.        На самом деле, Эндрю так устал.        На самом деле, Эндрю так злится.        На блядскую Тильду, на блядские наркотики, на самого себя — за то, что не узнал раньше, за то, что не смог предотвратить страдания Аарона. На ебучего недосвятого Лютера, который видел, что происходило его племянником и не сделал ровным счетом н-и-ч-е-г-о, чтобы спасти.        За то, что остается совершенно беспомощным теперь, не имея никакой возможности хотя бы немного облегчить состояние брата.        Он погружается в пучину давно знакомой тьмы. Хочется… так чертовски сильно хочется вновь почувствовать холод лезвия на коже. Расчертить новые кровавые дорожки на бледной тонкой коже и просто… просто забыться.        Но тьма отступает, когда ослабевшие пальцы Аарона обхватывают его запястье, а глаза напротив — такие же угасшие — вдруг смотрят с надеждой.        — Эндрю, не оставляй меня. Ты мне нужен, Эндрю, так нужен…        Что-то дергается в застывшем сердце Эндрю. Дергается, заливая грудь глухой тоской.        Никто никогда не говорил, что он нужен.        Но теперь… теперь, когда Аарон смотрит на него так, когда сжимает его запястье, словно боится, что он вот-вот исчезнет — Эндрю верит ему.        — Я не оставлю тебя, Аар, — говорит тихо, почти шепотом. — Я буду рядом. Обещаю.        Он опускает руки на плечи Аарона, давит совсем легонько. Аарон и не сопротивляется — то ли не находит сил, то ли не хочет — и укладывается головой на его колени. Эндрю тяжело вздыхает; вплетает подрагивающие пальцы в грязные волосы без капли брезгливости и просто перебирает слипшиеся пряди.        Он знает, что не может забрать его боль. Знает, что не может облегчить ее. Всё, что он может — просто быть рядом.        Усталый взгляд скользит по ванной. Эндрю опустошил полки, снял зеркало, осколками которого Аарон пытался перерезать себе вены, убрал все лишнее. Он видит лужу рвоты у собственных ног, видит кровавые следы на двери и машинально касается самыми кончиками пальцев огромного распухшего синяка на вспотевшем лбу Аарона.        Насколько же ему плохо, если он готов был разбить себе голову, лишь бы заглушить боль…        Эндрю делает судорожный вдох и жмурится.        Ещё немного. Совсем немного. неделя, может, чуть больше — и все останется позади        Они пройдут этот путь. Они смогут.        — Ты ел сегодня? — спрашивает на грани слышимости, когда взгляд цепляется за нетронутый пакет с едой на горе грязных полотенец.        Аарон слабо мотает головой.        — Нет аппетита.        — Ты не ел со вчерашнего дня. Тебе нужно.        — Я не хочу, Эндрю.        Вместо ответа Эндрю тянется за пакетом и достает буханку хлеба. Ломает надвое и протягивает Аарону.        — Ешь.        — Я не…        — Я сказал «ешь».        И Аарону не остается ничего, кроме как подчиниться. Эндрю хмуро наблюдает, как он вгрызается в кусок и, вопреки своим же словам, поглощает его так, будто голодал последние несколько дней.        Затем он поит Аарона водой из литровой бутылки, придерживая за затылок; напряженно следит за движениями его кадыка и стирает стекающие по его подбородку капли.        — Ещё? — спрашивает, кивая на вторую половину хлеба.        Аарон мотает головой, но Эндрю больше и не настаивает.        Они сидят рядом, соприкасаясь плечами и бедрами, в кромешной тишине. Голова Аарона покоится на плече Эндрю. Его дыхание по-прежнему слабое и прерывистое.        Странно видеть такого Аарона — покладистого, ослабевшего. Впервые он не срывает голос от криков. Не заходится в мучительных стенаниях. Не бросает в него острые, как лезвия, «ненавижу тебя» и «лучше бы ты сдох». Не пытается ударить, сжать пальцы на шее и задушить.        Аарон словно… неживой?        Что-то ледяное и склизское пробирается в грудь, щупальцами обвивая сердце. Эндрю прижимает Аарона к себе за плечо и утыкается лицом в грязные волосы.        Нужно просто переждать, все будет хорошо…        Все ведь будет хорошо?        Будет ведь?        Спустя какое-то время Аарон проваливается в сон. Эндрю ещё долго вслушивается в его неспокойное дыхание, а затем усталость берет свое и он засыпает следом.        …Когда он раскрывает глаза, то не может сдержать тихого измученного стона. Эндрю морщится от отвратительного привкуса во рту и головной боли, такой сильной, словно недавно он выпил не один литр самого дешевого пойла, и растирает лицо ладонями.        Проходит всего пара мгновений с его пробуждения, когда он вдруг понимает: тяжесть на его плече не исчезла. Аарон все так же лежит на нем.        А в доме стоит полная тишина.        И…        Все нутро Эндрю замирает вместе с внезапным осознанием: в доме действительно стоит полная тишина.        Он не слышит ничего, кроме собственного дыхания и сердцебиения.        — Аарон? — Эндрю встряхивает его плечо, но…        Но не получает никакой реакции.        — Аарон!        Эндрю обхватывает его плечи дрожащими руками, припадает ухом к груди.        И…        Не слышит ничего.        Совершенно ничего.        — Блять, Аарон! — он толкает его на пол, задирает футболку. — Блять, не смей, сука, не смей…        Он давит на его грудь резко, сильно, запускает воздух в рот, и снова давит, и снова запускает.        Жмется ухом к твердой груди, но… ничего.        Абсолютная тишина.        — Эндрю? — слышится тревожный голос по ту сторону. — Что случилось? Почему ты кричал?        — Ники! — рявкает Эндрю не своим голосом. — Ники, блять, вызывай скорую!        — Что случилось?!        — Он… блять, он не дышит!        Вскрик Ники тонет в ужасающем гуле мыслей. Эндрю не слышит ничего, не видит ничего, кроме бледного безжизненного лица перед собой. Не бросает попыток запустить его сердце ни на миг; прижимается ухом к груди, пытаясь различить хотя бы что-то, но натыкается лишь на мертвенную тишину.        Нет, нет, нетнетнет, нет, нет, ты не можешь, нет, — раздается лихорадочный шепот в голове. Или он говорит это вслух? Эндрю не знает, не знает, он просто, блять, не знает…        В какой-то момент ему кажется, что он слышит слабое, совсем слабое стучание, и тогда он вжимается ухом в грудь Аарона сильнее, лишь потом осознавая — грохочет его собственное сердце. грохочет везде: в горле, желудке, ушах, голове — везде.        Везде, но не в груди Аарона.        …Эндрю не знает, сколько времени проводит в отчаянных попытках вернуть брату сердцебиение и дыхание, но в какой-то миг в дверь врываются люди в белых халатах.        Их много, слишком много для маленькой комнатки, они что-то говорят, кричат, расставляют свои приборы и машут руками. Эндрю даже не осознает, что вцепился в Аарона мертвой хваткой, пока его силой не оттаскивают прочь.        Он чувствует ужас, настоящий животный ужас, такой сильный, такой пожирающий, такой, какой он не испытывал ещё ни разу в жизни.        Нет, нет, это не может быть правдой, нет…        Нет, нет, ты не можешь…        Пожалуйста…        Перед глазами мельтешит белый, слишком много белого. Он видит шприцы, слышит громкие крики, но не может разобрать ни слова.        Эндрю, ты мне нужен.        Эндрю, не оставляй меня.        Эндрю, мне так плохо.        Эндрюэндрюэндрюэндрю…        Голос Аарона оглушает. Эндрю вспоминает его крики, стенания, каждое его слово, каждый вдох, и…        Весь мир теряет краски, когда какой-то медик вдруг говорит:        — Бесполезно, он мертв.        — Нет! — рявкает Эндрю. — Он не может… не может! Вколите что-нибудь ещё, сделайте, блять, хоть что-то!        — Мы сожалеем, но…        — Он не может умереть!        Он упускает момент, когда Ники падает перед ним на колени и крепко прижимает к себе.        — Эндрю… он… он правда…        — Заткнись! — Эндрю брыкается, пытается вырваться, отталкивает Ники ослабевшими руками, но ни черта не выходит. — Аарон, блять, просыпайся! Какого черта ты творишь?! Просыпайся! ты не… я знаю, что ты не мертв… Просыпайся, Аарон!       Его голос срывается на дрожащий шепот. Эндрю вглядывается в брата, выискивает хоть какой намек на то, что сейчас он раскроет глаза, сделает вдох, сядет и заговорит, но…        Но этого не происходит.        Медики о чем-то переговариваются с Ники, что-то пишут, кому-то звонят, — Эндрю не различает ничего. Весь мир сужается до лежащего на грязном полу Аарона.        Я защищу тебя.        Я не оставлю тебя.        Я буду рядом, обещаю.        Он обещал быть рядом. Обещал спасти, он… он же обещал…        Это все моя вина.        Моя.        Моямоямоямоямоя…        Когда Аарона перекладывают на носилки и укрывают белоснежной тканью, Эндрю из последних сил пихает Ники в грудь и подрывается к брату. Падает перед ним на колени, игнорируя возмущения медиков, сдергивает ткань с лица и…        И что-то мучительно умирает в Эндрю в момент, когда его вдруг поражает ужасающим осознанием:        Аарон мертв.       Действительно мертв.        И это…        Это он убил его…